Dianxia, can you hear me?

      В тот самый момент, когда Хуа Чэн переступил порог, дом на горе Тайцан стал его домом. Здесь по-прежнему почти не было ни мебели, ни убранства — рухлядь громоздилась в повозке, запряжённой волами, ожидая ремонта, и Се Ляня радовала мысль о том, что старинный диван может быть восстановлен талантливыми руками Хуа Чэна, а не его собственными. Но, несмотря на пустое пространство, войти в дом с рукой Хуа Чэна, обнимающей его за талию, было подобно падению в мягкую постель после долгого и изнурительного путешествия.       Облегчение окутало Се Ляня, как тяжелое одеяло, когда он уткнулся головой в плечо Хуа Чэна. Мягкий свет от трёх тысяч фонарей проникал сквозь окна, освещая жилое пространство и кухню. — Ты сам построил всё это, гэгэ?       Его голос. Он прогрохотал у Се Ляня над ухом и прошёл по всему его телу. Его губы, и без того сплошь зацелованные, жаждали большего. — Э-э… Признаюсь, я был не готов к тому, насколько сложным окажется строительство. Сань Лан всегда старался, чтобы всё выглядело так просто, когда ремонтировал Храм Водяных каштанов.       Длинные бледные пальцы прошлись по одной из деревянных панелей стены; чёрный ноготь обвел один из гвоздей, прежде чем продолжить движение вниз. — Вряд ли кто-то догадается, что это был твой первый опыт. Просто отменное мастерство.       Се Лянь густо покраснел. — Сань Лан, будь искренен… — Я искренен. Я всегда искренен, гэгэ.       Се Лянь прочистил горло. — Технически, всё получилось со второй попытки. Первая была, скажем так, несостоятельной. — Ммм, — рука на талии Се Ляня начала накручивать кончики его волос.       Ощущение пробежало по каждой пряди и взорвалось на коже головы. — Гэгэ, как всегда, настойчив. И терпелив. И так хорошо владеет своими руками… — Сань Лан, — прошипел Се Лянь и прижал Хуа Чэна к стене, так что их ноги соприкоснулись. В глазах Хуа Чэна блеснули озорство и удивление. — Да, Ваше Высочество.       Этот титул. Этот титул. В голове Се Ляня пронеслись сотни тысяч молитв, но никогда ещё Хуа Чэн не молился ему с такой игривой горячностью. Руки Се Ляня блуждали по шее Хуа Чэна, по острым изгибам его челюсти и скул, по идеальным прядям волос, обрамлявшим его лицо. — Ты вернулся ко мне. — Так быстро, как только смог. — И с тысячью фонарей благословения? — Боже, как только я понял, какой сегодня день, я не мог упустить такую возможность.       Внезапно Се Ляня охватило беспокойство. Он сильнее прижался к Хуа Чэну, словно проверяя его прочность. — Как у тебя хватило духовной энергии на это? — Мм, я попросил кое-кого об одолжении. — Черновода? — Среди прочих. Он мой должник. — Я уже не уверен в этом. Он помогал присматривать за Призрачным городом, пока тебя не было. Думаю, он обитал в Доме Блаженства. — Тогда он должен мне за моё гостеприимство. Уверен, теперь там пахнет рыбой, я возьму с него плату за уборку. — Сань Лан… — Шучу, гэгэ, шучу. Полагаю, мне стоит поблагодарить его за услугу. — Я тоже тебе благодарен. Спасибо тебе за фонарики. А теперь пришло время мне дать тебе кое-что взамен. — Ты знаешь, что ничего мне не должен.       Губы Хуа Чэна были такими мягкими под большим пальцем Се Ляня. — Это не подарок. Я просто верну тебе кое-что из твоего. — Это то, о чëм я думаю? — А что, по-твоему, это? — Что-то, чем можно обменяться с помощью поцелуев. — Сань Лан такой умный.       Кривая мальчишеская ухмылка. — Они твои, гэгэ. Не нужно возвращать. — Отлично. Тогда я просто одолжу тебе немного. Чтобы ты набрался сил. — Я достаточно силён. Я не собираюсь исчезать.       Се Лянь вздрогнул и крепче прижал его к себе. — Может, и нет. Но ты ведь разрешишь мне исполнить задуманное?       Хуа Чэн, полуприкрыв глаза, выдохнул: — Да.       Затем губы Се Ляня прильнули к его губам. Духовная энергия перетекла из него в Хуа Чэна — Се Лянь представил, как она оседает у него в животе, делая его таким же сильным, грозным и несокрушимым, каким он был когда-то.       Спустя долгое время Хуа Чэн отстранился и стал хватать ртом воздух совсем не призрачным образом. Его зрачки были настолько расширены, что Се Лянь не мог разглядеть тёмную радужку. Она влажно блестела в рассеянном свете фонарей благословения. — Хм, на сегодня достаточно, — сказал Се Лянь, хотя чувствовалось, что он почти не вернул Хуа Чэну духовной энергии. — Его Высочество так милосерден.       Се Лянь фыркнул со смеху. Это было вовсе не милосердно. Он отступил назад и взял Хуа Чэна за руку. — Пойдем. Позволь мне показать тебе нашу спальню.

. . .

      В Доме Блаженства не пахло рыбой — по крайней мере, не пахло тухлой рыбой. Здесь пахло тушёной рыбой, жареной свининой, булочками на пару и юаньсяо одновременно. На кухне было полно поваров, гораздо больше, чем Хуа Чэн когда-либо нанимал для работы в поместье. Они воскликнули от восторга, увидев, что их Чэнчжу вернулся.       В роскошной столовой сидел Хэ Сюань и уплетал за обе щеки. Когда они вошли, он что-то проворчал, обгладывая куриную ножку. Проглотив (не разжевывая), Хэ Сюань сказал: — Решил перед уходом гульнуть напоследок. — Я вижу, город всё ещё стоит, — сказал Хуа Чэн. Где-то там наего лице было написано «спасибо». — Да, да. В следующий раз, когда я отправлюсь в путешествие, ты покормишь мою костяную рыбу юаньсяо?       И Се Лянь, и Хуа Чэн почувствовали, что было бы невежливо отказаться от такого предложения «хозяина», но потом вспомнили, что это, по сути, их собственный дом. — Мы с Сань Ланом планировали прогуляться по городу и перекусить на празднике. Не хочешь присоединиться?       Формально это было на следующий день после Шанъюаня, но праздники в Призрачном городе продолжались до тех пор, пока у немëртвых жителей оставалась энергия. Даже если вечеринка уже подходила к концу, было только вопросом времени, когда один из поваров выбежит и расскажет всем о возвращении Чэнчжу, и празднества возобновятся по-настоящему. — Мне надоело нянчиться с этими взбесившимися ублюдками, — проворчал Хэ Сюань. — Теперь это твоя проблема.       За последний год Се Лянь посещал Призрачный город всего несколько раз. От того, что он был здесь без Хуа Чэна, у него скрутило живот и заболел живот, как будто он умирал с голоду. Горожане всегда были так рады его видеть, и он чувствовал себя виноватым за то, что не приезжал больше. Хуа Чэн, возможно, всё ещё считает Хэ Сюаня своим должником, но Се Лянь определенно в долгу перед Хэ Сюанем.       Улицы Призрачного города, как и ожидалось, были в приподнятом настроении. — Хуа Чэнчжу! — Чэнчжу! — ЧЭНЧЖУ!!! — Добро пожаловать, хозяин, кряк, с возвращением! — Дядюшка, ты хорошо выглядишь! Надеюсь, Чэнчжу подарил тебе свой… — Поздравляю вас с воссоединением! Приходите отпраздновать, бее, и отведайте куриного супа, бее! — Дядюшка, Чэнчжу, попробуйте мой танъюань! Ягоды были собраны в мифическом саду вожделения, уверен, они помогут вам продержаться всю но… — Убирайтесь, — приказал Хуа Чэн, и горожане бросились врассыпную. Се Лянь все еще чувствовал на себе их взгляды, когда они наблюдали за ним из-за зданий и темных переулков. — Прошу прощения, гэгэ. — Всё в порядке. Это не значит, что мы не… — Се Лянь закашлялся, внезапно потеряв способность закончить предложение.       Хуа Чэн ухмыльнулся; это была та самая озорная мальчишеская ухмылка, от которой у Се Ляня подкашивались колени. — Как будто мы не делали что, гэгэ? Не давали друг другу спать всю ночь?       Как Се Лянь мог забыть, каким восхитительно невыносимым был Хуа Чэн? Казалось, больше всего на свете он любил видеть, как Се Лянь краснеет. Конечно, на самом деле он не был смущен; чувство стыда, которое, как он опасался, поразит его после нарушения обета воздержания прошлой ночью, так и не материализовалось. Более того, теперь казалось странным быть кем-то, кто знает, что значит не спать всю ночь в муках страсти. — Совершенно верно, — ответил Се Лянь с высоко поднятой головой. — Вообще-то, Сань Лан… разве все эти украшения не довольно… — Наводящие на размышления? Ах, да. Шанъюань часто воспринимают как праздник любви, поэтому, конечно, здесь выбрали менее пристойное направление. А что, гэгэ? Есть ли что-нибудь, что ты хотел бы купить? Чтобы позабавиться? — Нет, на данный момент тебя более чем достаточно.       Хуа Чэн чуть не споткнулся о выступающий булыжник: — Гэгэ. — Мм… Сань Лан, следуй за мной.       Взяв его за руку, Се Лянь провёл его по глухим переулкам и извилистым улочкам, повторяя их первое свидание в этом замечательном городе. Музыка и хаос стихли позади них, пока они не оказались у подножия возвышающегося храма Тысячи фонарей. Се Лянь слышал биение собственного сердца.       Они поднялись по ступеням храма, распахнули двери, и время остановилось. Это было их первое свидание; это было в ночь, когда открылась гора Тунлу; это было столетия назад, Хуа Чэн стоял перед недавно возведённым алтарём и молился: «Я хочу припасть к твоим ногам и просить прощения. Я хочу вжаться в землю и позволить тебе наступить на меня. Я могу только мечтать, что если бы я опустился на колени и прижался головой к земле перед твоим алтарем, это было бы всё равно, что снова оказаться в твоих объятиях.       Охваченный приступом безумия, Се Лянь повернулся спиной к алтарю и взял руки Хуа Чэна в свои. — Встань передо мной колени.       Хуа Чэн мгновенно и грациозно опустился на колени. Он, не мигая, смотрел Се Ляню в глаза. Его рот приоткрылся от желания, но он ничего не произнёс.       Се Лянь провёл по губам большим пальцем. — Ты построил этот храм для меня. Для твоего бога. — Да. — Ты дал мне всё. Может, скажешь, чего ты хочешь? — Тебя. — Какую часть меня?       Хуа Чэн глубоко вдохнул и выдохнул. — Любую. Каждую. — Я весь твой.       И вдруг бёдра Се Ляня оказались прижатыми к краю алтаря. Он ухватился за край, когда Хуа Чэн, стоя на коленях, двинулся вперёд и раздвинул тяжелые слои одежды. Опасаясь потерять Хуа Чэна из виду под тканью, Се Лянь развязал синий шнурок на поясе и распахнул мантию. Это было немного неприлично, особенно когда Хуа Чэн спустил штаны до бёдер, но он едва ли смог найти в себе силы смутиться, как только почувствовал прохладное прикосновение Хуа Чэна к своим самым интимным местам. Рот Князя демонов издавал беспомощные всхлипы, которые эхом отдавались в похожем на пещеру пространстве; он был чрезвычайно чувствителен там, где когда-то находилась проклятая канга.       Се Лянь уже давно решил выбрать новый путь совершенствования и провел много бессонных ночей, представляя, на что это было бы похоже. Реальность прошлой ночи оказалась более неуклюжей и, кхм, более быстрой, чем он себе представлял, но от этого не менее замечательной. Они проводили много времени вместе, смеясь, исследуя и обнимая друг друга.       Но сегодня Се Лянь уже не чувствовал себя тем краснеющим девственником, каким был прошлой ночью. Желание словно завладело его телом и разумом. Отчаянная потребность светилась в глазах Хуа Чэна.… он был единственным, кто мог удовлетворить его.       Охваченный влажным жаром губ Хуа Чэна и распластанный по собственному алтарю, Се Лянь не чувствовал себя богом. Он был стариком в бамбуковой шляпе. Он был телом животного, тяжело дышащего и извивающегося от удовольствия. Он был возлюбленным Хуа Чэна, на поиски которого тот потратил восемьсот лет. Всё, чего Хуа Чэн когда-либо хотел, это Се Ляня — что может быть приятнее, чем наконец подарить ему это?       Кончить в объятиях Хуа Чэна было всё равно что вознестись на небеса: вспышка света, захватывающее дух облегчение, а затем парение, парение, парение. Се Лянь поднял Хуа Чэна на ноги и поцеловал его, не стыдясь и не заботясь о вкусе.       Когда Хуа Чэн рассмеялся, по всему телу Се Ляня пробежала дрожь. — Ты погубишь меня, гэгэ. — Я ещё не закончил. Твоя очередь. — Нам нужна кровать. — Ты не хочешь взять меня прямо здесь, на этом алтаре?       Хуа Чэн уже достал из кармана две игральные кости, но при этих словах застыл на месте. — Ты же знаешь, что дразнить жестоко, гэгэ. — А зачем мне дразнить тебя? — Се Лянь обхватил лицо Хуа Чэна обеими ладонями. — Ты построил это место для поклонения, Сань Лан. Так поклоняйся же мне.       Кости со стуком упали на пол. Старик в бамбуковой шляпе улыбнулся. Призрак, который веками удерживал свою душу в целости одной лишь силой своей преданности — удерживался внутри, удерживался — чьей-то любовью к нему.       Хуа Чэн был силён и властолюбив, но его дыхание сбилось, а мышцы напряглись, когда Се Лянь встретился с ним взглядом. Его волосы чёрным водопадом ниспадали на их лица, скрывая выражение такой уязвимости и нужды, что Се Лянь не смог удержаться и сжал ногами бёдра Хуа Чэна, притягивая его ещё ближе.       Се Лянь пока не выбрал новый путь совершенствования, но желал знать, сможет ли он создать свой собственный, используя всего лишь это простое действие. Его духовная сила бурлила в нём, как бухта во время прилива. Где-то в перестроенном зале Линь Вэнь число на свитке поднималось всё выше и выше. Если его когда-нибудь снова низвергнут, он верил, что сможет подняться в четвертый раз только благодаря этому акту.       Се Лянь целовал Хуа Чэна, когда кончил. Переполненный радостью и духовной энергией, он лепетал: — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. — Гэгэ, каменный алтарь вряд ли удобен. Я собираюсь соорудить для нас кровать, — сказал Хуа Чэн, когда пришёл в себя. — Что, здесь, в храме? — Здесь, на этом алтаре. — Не дразни меня.       Хуа Чэн поцеловал его в нижнюю часть подбородка. — А зачем мне дразнить тебя?       Месяц спустя стало ясно, что Хуа Чэн не шутил. Обновленный храм Тысячи фонарей превратился из места поклонения в дом, хотя Хуа Чэн настаивал на том, что для него это одно и то же. Алтарь теперь превратился в большую кровать с балдахином. Вдоль стен стояли два шкафа, на обоих были нанесены какие-то заклинания, сокращающие расстояние, так что их содержимое было таким же, как и в их спальне в Доме Блаженства, расположенном дальше по улице. Он даже пристроил ванную комнату с выложенной плиткой на цокольном этаже.       Они делили свои ночи между домом на горе Тайцан, храмом Тысячи фонарей и Домом Блаженства, что было возможно благодаря системе телепортации Хуа Чэна. Се Лянь нашел Дом Блаженства совершенно очаровательным — он всегда был великолепен, но последующие строительные работы придали ему более привычный и ценный вид. Каждая деталь содержала в себе историю. Проходя по открытым коридорам, Се Лянь поймал себя на том, что восхищается деталями углов и балюстрадами. Теперь, когда он знал, какие крылья были пристроены позже, он оценил уникальную планировку здания.       И отныне больше всего он ценил сады, ведь они были разбиты специально для него. Хуа Чэн трудился над каждой деталью, от ландшафтного дизайна до водных объектов и каждого сорта цветов.       В цветах Призрачного города было что-то особенное. Во-первых, они росли в условиях недостаточного солнечного света — даже днём тот был тусклым и окрашенным в ржаво-оранжевый цвет, как будто в воздухе висело облако дыма от лесного пожара. Поэтому белые астры и камелии в саду всегда казались оранжевыми, а их зелёные листья — почти черными. — Как тебе удалось вырастить всё это? — Спросил Се Лянь. Он сидел под сливовым деревом с книгой на коленях. Книга была о новом пути совершенствования, который он выбрал, но он прочитал едва ли две страницы. Вместо этого он стал наблюдать за Хуа Чэном, который, ухаживая за клумбами в своём юном облике и повседневной одежде. — Обычная селекция, — ответил Хуа Чэн, весело срезая одуванчик и выдергивая его с корнем. В отсутствие Хуа Чэна и Инь Юя сад пришёл в упадок. Поэтому не было пощады сорнякам, которые засоряли клумбы, даже тем, которые сами по себе выглядели довольно привлекательно. — Камелии были самыми упрямыми, но с тех пор они стали самыми выносливыми из всех. — Они прекрасны, — промолвил Се Лянь, хотя он больше смотрел на человека, ухаживающего за ними, чем на сами цветы. — Я рад, что они пришлись по вкусу гэгэ. — Твои цветы всегда прекрасны.       Хуа Чэн радостно ощетинился от похвалы.       Се Лянь закрыл книгу. — Что Ичжэнь хотел сказать сегодня утром? — О, просто его обычное нытье и требовательность. Я понимаю, почему Инь Юй пытался убить его. — Сань Лан! — Я уже подумываю о том, чтобы сделать это самому. Он постоянно обращается ко мне за советом, но почти никогда к нему не прислушивается. Он совершенно неопытен — его единственный инстинкт — бить по чему попало, пока он не получит то, что хочет.       Се Лянь хихикнул. — Сань Лан, разве ты тоже не пробивал себе дорогу к своей нынешней должности? — Не недооценивай меня, гэгэ, я тоже потворствовал и воровал.       Кривая улыбка Хуа Чэна была такой соблазнительной. Это заставило Се Ляня покраснеть. — Если бы они поменялись местами, — продолжил Хуа Чэн, — Инь Юй восстановил бы душу этого сопляка за один день. Самое большее, за неделю. — Почему ты так уверен?       Хуа Чэн приподнял бровь. — Я не выбирал кого попало в качестве своего заместителя. — Знаю. — Он терпеливый и дотошный. Верный. Им не нужно руководить.       Се Лянь удовлетворенно кивнул. — Когда он вернется, я передам ему твои слова. — Гэгэ… — Что? Ты никогда не говоришь ничего хорошего о людях, если это не я, но думаю, Инь Юй был бы рад это услышать, верно? — Гэгэ, ты схитрил — Да, немножко схитрил. Сань Лан, иди отдохни.       Хуа Чэн встал и вытер ладони о свою мантию, с которой тут же исчезла грязь. — Я скоро закончу. — Ах, но Сяо Хуа немного покраснел. Я бы не хотел, чтобы он получил солнечный ожог…       Хуа Чэн фыркнул. — Се Даочжан, конечно, прав, возможно, я позаимствую его шляпу, когда вернусь к работе.       В тени сливового дерева Хуа Чэн положил голову на колени Се Ляня и вытянулся на траве всем своим долговязым телом. Он счастливо вздохнул, когда Се Лянь развязал резинку для волос, и его волосы рассыпались по земле, как чернила.       Хуа Чэн вернулся несколько месяцев назад, но сердце Се Ляня всё ещё не успокоилось. Он с трудом выносил, когда Князь демонов исчезал из его поля зрения. Не то чтобы его год в одиночестве был мучительным или страшным, поскольку он был уверен, что Хуа Чэн вернётся, и был готов ждать его возвращения столько, сколько потребуется. Но как только Хуа Чэн вернулся в его жизнь, как только он услышал его мелодичный голос и смех, эхом разносящиеся по их дому, и как только он почувствовал прохладное, волнующее наслаждение от его прикосновений и пронзительного взгляда, весь отчаянный ужас, который он не позволял себе испытывать, вырвался наружу.       Он мог потерять это. Сама мысль об этом была невыносима.       (Иногда, когда они ненадолго расставались, Се Лянь ловил себя на искушении открыть эту пыльную дверь в своем сознании и успокоить себя молитвами многовековой давности. Он еще не рассказал об этом Хуа Чэну. Он не был уверен, что когда-нибудь это сделает, хотя мысль о том, чтобы скрывать такие вещи, наполняла его чувством вины.)       Но Хуа Чэн был прямо здесь, положив голову на колени Се Ляня, и медленно, как кошка, моргал, глядя на него. Се Лянь медленно погладил его по волосам. Даже в облике Сань Лана Хуа Чэн всё ещё носил его красную коралловую жемчужину на конце тонкой косы. — Лан Цяньцю вернул мне вторую серьгу, — сказал Се Лянь. Камень поблескивал в оранжевом свете между его пальцами. — Я подарил её Лан Ину давным-давно. Я ещё не решил, что с ней делать. — Ты мог бы надеть её. Мы бы гармонично смотрелись.       Се Лянь надолго задумался. — Что ж, мне бы это пришлось по душе. Хотя я был бы малость кособоким. — Я могу подобрать тебе что-нибудь для другого уха. — Я доверяю твоему вкусу, — сказал Се Лянь. Хуа Чэн положил голову ему на колени, как будто пытался зарыться в него поглубже. — Сань Лан, можно задать тебе вопрос? — Конечно, гэгэ. — Почему ты сразу не сказал мне, что ты и есть Умин?       Хуа Чэн резко открыл глаза и посмотрел на Се Ляня, выглядя немного растерянным. — Гэгэ… — Ничего страшного, если не хочешь отвечать. Только ты исчез сразу после того, как рассказал мне, а я бы столько всего хотел у тебя спросить и сказать, если бы мог… — Это потому, что я был трусом, гэгэ. — Не говори так. Ты же не трус. — Хм. Ты помнишь нашу игру в кости, в тот вечер, когда был устроен этот кровавый пожар?       Се Лянь почувствовал, что его щеки краснеют. Конечно, он помнил её — как он мог не помнить? От них требовалось обнажить друг друга! Он прочистил горло. — Да. — Ты сказал, что больше всего сожалел о своем втором вознесении. Итак, позже, когда ты узнал, кем я был при жизни, и спросил, встречались ли мы снова после падения Сяньлэ, я запаниковал и сказал «нет». С моей стороны было неправильно лгать тебе, но я беспокоился, что…       Се Лянь продолжал перебирать пальцами волосы Хуа Чэна. Они были шелковистыми, прохладными и притягательными. — …Я боялся, что полная правда о нашей истории окажется слишком большой. Я знал, что ты глубоко стыдишься того периода своей жизни. Я знал… что тебе пришлось пережить. Его голос дрогнул. — Я боялся того, как ты посмотришь на меня, если узнаешь, что я был свидетелем этого.       Птицы в Призрачном городе тоже были другими. Они пели странные песни, которые Се Лянь не узнавал. Долгое время он слышал только их. Всё остальное застыло — Сань Лан не дышал, воздух был неподвижен — ни ветерка, который шелестел бы листьями на деревьях. — Ты знаешь, что для меня значит, что это был ты? — Нет, гэгэ. — Всё.       Какой-то сдавленный звук. — Мой бог… — Я никогда не был одинок. Даже в худшие времена моей жизни ты был рядом со мной. И самое большое чудо из всех, что я наконец могу это сказать. — Се Лянь провел тыльной стороной ладони по щеке Хуа Чэна. — Умин. Я так сожалею, прости меня. — Ваше Высочество. — Я сам никогда не прощу себя за то, как обошёлся с тобой. — Ваше Высочество, не надо… — Я сказал, что моё второе вознесение было моим самым большим сожалением, потому что я не мог заставить себя произнести это жестокое имя, которое я тебе дал. — Я дорожил этим именем. — Это был голос Умина, который когда-то был забыт, но воскрес, словно в молитве. — Я скучаю по тому, как ты его произносишь. — В самом деле? — Да. — Умин, — прошептал Се Лянь, поглаживая лоб своего возлюбленного. — Мой Умин.       Хуа Чэн совершенно расслабился на коленях Се Ляня. — Ещё, — хрипло произнес он. — Умин. Не могу поверить, что если бы ты снял свою маску, я бы увидел это прекрасное лицо.       Под пальцами Се Ляня лицо преобразилось — это было лицо того молодого солдата, в истинном облике Хуа Чэна, с меньшим количеством острых углов. Его глаза были закрыты, но Се Лянь знал, что если они откроются, то один из них будет ярко-красным. — Если бы ты назвал меня так тогда, я бы тебе не поверил. — Что, прекрасный мой? — Гэгэ… — Значит ли это, что теперь ты мне веришь?       Сдавленно рассмеявшись, Хуа Чэн снова преобразился, на этот раз в свою первоначальную форму. Впервые в присутствии Се Ляня он не стал надевать повязку; его правое веко медленно опустилось в изуродованную шрамами глазницу. Он повернулся на бок, все ещё держа голову на коленях Се Ляня, и посмотрел вверх. — Кто я такой, чтобы сомневаться в своем боге?       Се Лянь едва мог дышать. Вместо этого он рассмеялся, отчаянно и беспомощно. Одной рукой он провёл по надбровной дуге Хуа Чэна, а другой обхватил свою шею спереди, где когда-то носил на себе судьбу Умина. Теперь он держал Умина в объятиях и прижимал его прах к своему сердцу. Кожа на его шее была гладкой и нежной.       Снова поднялся ветерок, зашелестел листьями и бросил прядь волос Хуа Чэну на нос. Се Лянь осторожно пригладил их. — Я так рад, что ты дома, — сказал он.       Они долго лежали в тени сливового дерева. Хуа Чэн то засыпал, то пробуждался, а Се Лянь читал о методах совершенствования, стараясь уловить детали, которые могли бы помочь ему выработать новый режим питания. Однако он всё время отвлекался на чудо, лежащее у него на коленях. У него был острый кончик носа и выступающий кадык; он пожертвовал нежной красотой своего глаза, покрытого шрамами. Глядя на это, Се Лянь страстно захотел прикоснуться к Эмину.       В конце концов, урчание в животе Се Ляня пробудило Хуа Чэна от дремоты. — Я отвлёк тебя от работы в саду, и сейчас уже почти закат, — извиняющимся тоном сказал Се Лянь.       Хотя солнце никогда не показывалось полностью, было уже поздно, так как свет стал темно-красным и жутковатым. В любом другом месте эта кровавая атмосфера вызвала бы трепет или даже ужас, но в Доме Блаженства она подходила как нельзя лучше. — У нас ещё много времени. Я закончу завтра. Что гэгэ хочет на ужин?       Часто готовкой занималась прислуга поместья, но иногда Хуа Чэн сам отправлялся на кухню, чтобы приготовить ужин. Он был хорошим поваром, хотя и не был таким мастером в обращении с лопаткой, как с резцом. Се Лянь объяснил это меньшим количеством лет практики. С тех пор как Хуа Чэн умер, его организму не требовалась пища для поддержания жизнедеятельности, а до этого он часто голодал. Тот факт, что он вообще умел готовить, несомненно, свидетельствовал о его преданности своему богу. От внимания Се Ляня не ускользнуло, что в библиотеке хранилось множество книг с рецептами из павших королевств и далеких культур, а также впечатляющая коллекция книг об архитектуре, плотницком деле, садоводстве, скульптуре, живописи и сексе.       Хуа Чэн быстро и исключительно хорошо учился, и Се Лянь получил от этого огромную пользу.       Возвращение Хуа Чэна означало, что Се Лянь мог в полной мере воспользоваться возможностями своего возлюбленного. Например, диван, который он купил в ночь на Шанъюань, теперь счастливо стоял в гостиной их двухкомнатного коттеджа. Отшлифовав и перекрасив дерево, Се Лянь попытался сам обтянуть его парчой, которую он нашел на свалке; она прекрасно очистилась, открыв изысканный узор в виде цапли. Но после того, как он несколько десятков раз проткнул себя иглой, Хуа Чэн настоял на том, чтобы взять дело в свои руки. Он всегда казался встревоженным, когда Се Лянь причинял себе боль, особенно если Се Лянь даже не чувствовал боли.       У них были остатки ткани, поэтому Хуа Чэн обил ею и их обеденные стулья. Это произвело парадоксальный эффект, придав их скромному, продуваемому сквозняками домику атмосферу изысканной роскоши. Но Се Лянь подумал, что одного присутствия Хуа Чэна было достаточно, чтобы добиться этого.       За день до праздника середины осени Се Лянь ухаживал за садом, размышляя о достоинствах посещения праздника в Небесной столице. Традиционная игра «Передай другому», скорее всего, приводила его в замешательство, чем в восторг, и он знал, что выиграет Состязание фонарей независимо от того, захочет он там присутствовать или нет. Хуа Чэн весь вечер был бы безупречно вежливой угрозой, и наблюдать за тем, как он подкалывает других богов, было бы одновременно забавно и унизительно.       Се Лянь вздохнул, выкопав еще одну тыкву размером с его предплечье. У него уже заканчивались остроумные названия для своих вариаций тыквенного рагу. Может, превратить их в начинку для лунных пряников? Он никогда раньше не пëк лунные пряники, но Хуа Чэн наверняка знает, как это делать. Он даже мог бы принести готовые пряники на пир! Если Хуа Чэн поможет их приготовить, они точно не будут слишком ядовитыми для остальных обитателей Небес…       О, лунные пряники «Благословение богатого урожая», так он мог бы их назвать. Какое милое название. Позади него Хуа Чэн выругался в адрес дерева. — Поддавайся уже, — прошипел он, и Се Лянь почти услышал, как жалобно заскрипели ветви. — Будь добр к нему, Сань Лан, оно еще совсем молодое. — Гэгэ, этому дереву не меньше двухсот лет. — Совсем ещё ребёнок, — сказал Се Лянь. Он отложил лопату и обернулся, чтобы увидеть, как Хуа Чэн, словно обезьяна, цепляется за одну из нижних горизонтальных ветвей. Это было совсем не похоже на него. — Чем оно тебе не угодило, а?       Хуа Чэн смахнул с лица заблудший лист. — Оно не хочет, чтобы на его бесполезных, неблагодарных ветвях висели качели Его Высочества. — Конечно, нет, если ты так с ним разговариваешь. Обычно ты такой заботливый. — Мои растения знают, что лучше не испытывать меня подобным образом.       Се Лянь вздохнул и встал, затем отошел в тень гигантского клёна, с которым враждовал Хуа Чэн. Он положил руку на ствол и позволил духовной энергии заструиться из его пальцев. — Я прошу прощения за поведение Сань Лана, он был довольно груб. Сань Лан, слезай оттуда.       Хуа Чэн спрыгнул с ветки и грациозно приземлился на ноги. — Спасибо. А теперь, если ты не против, я бы хотел начать всё сначала. Когда я был маленьким, я часто качался на ветвях деревьев, которые росли до вас, и теперь, с вашего благословения, мы хотели бы вернуть эту радость и поделиться ею с другими молодыми людьми, — объясняет он, думая о Гуцзы, с которым он пообещал Лан Цяньцю посидеть. Он направил в дерево больше духовной энергии, окрашенной доброжелательностью, и наблюдал, как у него на глазах распускаются новые листья. Это был хороший знак. — Хм. Если вы не возражаете, я сейчас заберусь на вас, — сказал Се Лянь. Он развязал и сбросил с себя верхнюю одежду и передал её Хуа Чэну.       Сколько веков прошло с тех пор, как Се Лянь ради забавы забирался на дерево? Он вспомнил, как забирался на одно из них несколько сотен лет назад, убегая от стаи волков, но вряд ли это было приятно, даже если ему и удавалось найти довольно удобное место для ночлега, чтобы переждать ночь. — Сань Лан, пожалуйста, брось мне верёвки, — попросил он, затем поймал их в воздухе и надежно закрепил на горизонтальной ветке. Хуа Чэн встал на качели, чтобы убедиться, что они надежно закреплены. Затем Се Лянь снова погладил кору дерева, посылая ему благодарную частичку духовной энергии, прежде чем опуститься рядом с Хуа Чэном. — Его Высочество хочет попробовать свои новые качели? — Ты меня подтолкнёшь? — Конечно.       Как странно, что Се Лянь почувствовал прилив радостного возбуждения при первом же взмахе качелей! За свою жизнь он много раз совершал свободное падение с большой высоты, не испытывая при этом никаких спазмов в животе, и все же он снова чувствовал себя ребёнком, впервые летящим по воздуху. — Сань Лан! — Воскликнул он, смеясь. — Ты поднимаешь меня так высоко, что я сейчас упаду вниз головой! — Его Высочество хочет полететь вверх ногами? — Нет, нет, пока нет! — Что так? Боишься? — Сань Лан!       Через несколько минут, наслаждаясь дуновением ветра в лицо и странным, детским ощущением в животе, Се Лянь схватился за всё ещё движущиеся качели, позволив им подбросить его в воздух. Он приземлился, слегка покрутившись, под аплодисменты Хуа Чэна. — Прекрасно, гэгэ. — Спасибо. Но мои волосы в беспорядке…       Они были растрепаны ветром, и каждый раз, когда он проходил близко к земле, с них поднимались веточки, листья и грязь. — Подойди, сядь, позволь мне позаботиться об этом.       Они сидели вместе под величественным деревом, уютно устроившись между его выступающими корнями. Се Лянь сидел, скрестив ноги, перед Хуа Чэном, который одну за другой вытаскивал веточки из его волос. — Я часто приходил сюда и смотрел, как ты качаешься, — сказал Хуа Чэн. Его голос был низким и завораживающим настолько, что Се Лянь почти забыл разобрать слова. — Что? Когда? — После того, как ты поймал меня на Шанъюане. Я вызвался подметать листья перед Королевским павильоном, а потом спрятался за деревом и наблюдал, как ты веселишься.       Се Лянь сел немного прямее. Он уставился на качели перед ними, которые лишь слегка покачивались на ветру. Он почти слышал, как вдалеке звонят колокольчики, призывая его к ужину. — Ты никогда не говорил мне об этом, — прошептал он. — А стоило ли? Гэгэ, это было едва ли достойно внимания, просто детская одержимость. — Если это был ты, то это было достойно внимания, — парировал Се Лянь. Он хотел знать больше — он хотел знать каждую деталь того, что думал и чувствовал Хун Хун-эр.       Я думал, что это сон, когда ты держал меня в своих объятиях и смотрел на меня с таким беспокойством. Казалось, что ничто в мире не сможет победить тебя.… как будто ничто в мире не могло добраться до меня. Ты обнимал меня, когда мы поднимались на гору Тайцан, и говорил со мной так, словно я того стоил.       Се Лянь положил руку на колено Хуа Чэна. — Расскажи мне, — сказал он, проголодавшись. — Что рассказать тебе? — Об этом. О тебе в те времена. — На самом деле, мне нечего сказать, гэгэ. Я был грязным маленьким ребёнком, искавшим смысл жизни, и я уже знал, что этим смыслом будешь ты.       Се Лянь сжал коленную чашечку Хуа Чэна. Он хотел большего. Он хотел познать глубины этого, высоты этого, увидеть мир драгоценными глазами Хун Хун-эра.       Как он мог просить об этом? Чтобы Хуа Чэн ещё больше излил себя к ногам Се Ляня? Он знал, что хочет этого, только потому, что подслушал самые сокровенные мысли Хуа Чэна, и теперь ему даже не хватало смелости признаться в этом.       Он открыл рот, чтобы ответить. Но был канун праздника середины осени, и ветерок был лёгким и приятным. Смех все еще висел в воздухе, а Хуа Чэн своими терпеливыми, ловкими пальцами распутывал узелки на его волосах.       Се Лянь закрыл рот и потянулся навстречу прикосновению.