Разрешите мне быть счастливым.

Моё сердце — как битое стекло.

Но даже в нём, если присмотреться, отражается свет

Маленький мальчик испуганными глазами смотрел на нянечку. Кто-то, может, скажет, что дети не помнят, что с ними было в детстве. Может, это и так. Но маленькое сердечко плачет и болит. Оно не понимает: где мама? Где тот человек, который должен любить, защищать, целовать, прижимая к себе? Когда маленькое чудо дрожит от страха и непонимания, почему мама ушла, почему сейчас рядом чужая тётя с холодными глазами. «Мама, мне страшно. Почему ты ушла?» — и маленькое чудо ищет тепло, нежность, любовь… — Арым, как ты могла? Он же твой сын! — Дасом, я хочу жить. Понимаешь? Жить, а не существовать. Больше Дасом и Арым не общались... А рядом с Чонгуком были чужие люди, когда он сделал первые шаги, сказал первое слово: «Мама». Он рос тихим, спокойным мальчишкой. Только в чёрных, как уголь, глазах уже появлялась детская боль. Чонгук редко плакал, но если это случалось, малыш забивался в угол, прижимая маленькие коленки к груди, и тихонечко глотал слёзы. Однажды в дом малютки пришла семья. Им так понравился этот мальчишка с открытым лицом, большими и грустными глазами. — Нам очень жаль, — сказала директор. — Но пока его мать не написала отказную, вы не можете его усыновить. Хотя мальчишка и правда очень хороший. Ласковый, добрый. Чонгук обнял женщину, положил голову на плечо. Сердце женщины сжалось. Маленькое тельце дрожало, словно от холода. Можно было подумать, что Чонгук всё понимает и умоляет забрать его туда, где будут любить, петь колыбельные, нежно обнимать, целуя на ночь. — Я попробую связаться с его материю, — сказала директор. — Дам вам ответ. Арым закончила университет. Её взяли на работу в юридическую компанию, пока как стажёра. Там она познакомилась с Дэа. Мужчине было тридцать два, строгий, расчётливый. Их роман нельзя было назвать любовью — скорее, гостевой брак по расчёту. Когда Дэа сказал, что он не может иметь детей, но хотел бы сына, Арым призналась, что её Чонгуку уже три года и что живёт он в детдоме. Рассказала, почему решила избавиться от сына. Дэа не упрекал, холодно выслушал. — Что ж. Ему надо сделать все анализы. И если он полностью здоров, ты его заберёшь. Мы найдём ему няню. Любая мать, которая любит своё дитя, была бы счастлива наконец вернуть ребёнка домой. Но только не Арым. Она уже привыкла к свободе, и вся ненависть к отцу Чонгука выливалась на беспомощного малыша. Но ей очень хотелось замуж за Дэа — богатого, красивого, которому главное, чтоб ребёнок был здоров. — Хорошо, — согласилась она. Арым открыла дверь детдома. Прошла в кабинет директора. — Добрый день. Я Чон Арым. Хочу забрать сына домой. Директор, женщина с опытом, осмотрела девушку. — Зачем вам Чонгук? Вы же не любите его. А мы могли бы отдать его на усыновление в семью, где его будут любить. Арым подняла глаза. Холодный, пустой взгляд пронзил насквозь. — Это мой сын, и мне решать, что с ним делать. Я хочу забрать его прямо сейчас. Я выхожу замуж, и мой будущий муж хочет воспитать Чонгука как своего сына. Чтобы у него было будущее. А любовь — это просто слова. — Арым, поймите, Чонгуку нужна любовь, забота. Он ещё совсем кроха. — Послушайте, я устала. Приведите мне сына, и мы пойдём. Трёхлетний малыш стоял у окна, разглядывая асфальт, на котором в лужах, словно маленькие кораблики, плавали листья деревьев. Маленькое сердечко трепетало. Мягкие тёплые ладошки лежали на стекле. Слезинка упала с ресниц. — Мама… — прошептал Чонгук и прильнул к стеклу щекой. Нянечка Ёнсу, пожилая женщина, души не чаяла в Чонгуке. Подхватив малыша на руки, она крепко обняла его. — Гукки, малыш, твоя мама! Она наконец одумалась! Ты едешь домой! — Женщина плакала от счастья. Вот и ещё один ребёнок обретёт семью. — Ну, пойдём, познакомлю тебя с папой. — Арым взяла Чонгука за руку. Директор и нянечка стояли на пороге детдома, прощаясь с Чонгуком, махая вслед. Ёнсу вытерла слёзы. — Надеюсь, он будет счастлив. — Это вряд ли, — ответила директор. — Не с этой женщиной. Большие белые двери открылись. Маленький Чонгук замер на пороге. Вокруг всё блестело чистотой: огромный зал с белыми диванами, большая яркая люстра, гладкие, как лёд, полы. Чонгук обнял за ноги Арым. Ему было страшно. Ребёнок цеплялся за мать маленькими ручками, молча разглядывая чужого мужчину. Дэа внимательно осмотрел Чонгука. Потрогал его волосы, посмотрел зубы — словно приобрёл лошадь, а не маленькое чудо. — Наён, — позвал мужчина. Женщина лет тридцати подошла: — Да, господин? — Значит так. На втором этаже, в левом крыле, три комнаты — они ваши и ребёнка. Пока нас нет дома, вы можете находиться где угодно. Главное, чтобы ничего не сломать и не испортить. Но когда мы возвращаемся, я не хочу вас ни видеть, ни слышать. Чонгук, сидящий на коленях Арым, слушал мужчину. Его и без того большие глаза стали ещё больше. Он был напуган большим строгим мужчиной. Маленькие ручки цеплялись за ладонь мамы: «Спрячь меня, укрой меня. Мне страшно». Но мама была холодна, как ночь лютой зимой. Наён взяла малыша на руки. Чонгук беззвучно захныкал. Наён прижала малыша к себе, легонько постукивая по спинке. — Не плачь, малыш, я здесь, я рядом. Наён выполняла все требования хозяев. Пока родителей не было дома, она с Чонгуком ходила по дому, играла с ним в прятки, катала на плечах. Чонгук понемногу привыкал к большому дому, к его тишине. Наён дарила ему тепло и заботу. Арым и Дэа изредка заходили в комнату Чонгука, интересуясь у Наён, что нужно купить. Время шло. Зима сменялась весной, лето уступало время осени. Чонгук рос добрым, нежным, ласковым. Его большие чёрные глаза дарили всё своё тепло Наён. Но ни Арым, ни Дэа не замечали его. Как будто Чонгука не существовало. Жизнь для них текла словно в доме, кроме них, никого не было. Наён же полюбила Чонгука всем сердцем. И когда он назвал её мамой, о на заплакала, крепко обняв чужого сына. Только для неё он не был чужим. Это был её сын.