Разрешите мне быть счастливым.

Я никогда не просил у судьбы многого:

только не бей, только не предавай...

Дэа вернулся домой раньше обычного. Наён и Чонгук сидели на качелях в небольшом садике, который понемногу готовился к осени. — Наён, сегодня Чонгуку исполняется пять. На следующий год ему в школу. Поэтому я хочу, чтобы вы сказали мне, что нужно приобрести, чтобы вы начали готовить его к поступлению. — Папа! — наивный детский голосок ударил по ушам Дэа. — Чонгук, я не твой отец. У меня нет детей. Когда обращаешься ко мне, зови меня «Дэа-ним». Чонгук опустил глаза. — Да, Дэа-ним. На следующий день комната Чонгука была наполнена альбомами, карандашами и всем тем, что нужно для обучения. — Мама, мама! — звал Чонгук. Он взял женщину за руку. — Пойдём в комнату, я тебе покажу, что мне купил Дэа-ним! — Я занята, — сквозь зубы прошипела Арым. — Вон, возьми свою няню и показывай ей. — Мама… — не сдавался Чонгук, пытаясь потянуть Арым за руку. Арым с раздражением вырвала ладонь из рук сына. — Я же сказала: я занята! — крикнула женщина. — Иди в свою комнату. Ты мне мешаешь. Наён, заберите его! Какого черта вы не в своей комнате? Чонгук шлёпнулся на пол. Из глаз потекли горькие слёзы обиды. Маленькое сердечко обожгло раскалённым углём. Глазки, наполненные капельками, смотрели на маму с мольбой: «Мама, пожалей меня, мне больно». Наён помогла Чонгуку подняться и, положив руку на хрупкие плечи, отвела в комнату. Чонгук лежал на ковре, уткнувшись в него носиком. — Мама Наён, — позвал Чонгук. — Да, малыш? — Скажи, меня мама не любит? Я её обидел? Душа Наён ушла в пятки. В словах маленького ребёнка звучала взрослая боль. — Чонгук, не говори так. Мама просто устала. Я уверена, она любит тебя, — солгала женщина. — Тогда почему мама не играет со мной? Не слушает, когда я ей что-то рассказываю? А ещё она выбросила и порвала все мои рисунки. Наён с грустью слушала Чонгука. Ведь он был прав. Арым всем своим поведением делала вид, что Чонгука не существует, что он просто назойливая муха, которая мешает жить. А ещё женщина заметила, что Чонгук стал меняться. Особенно после очередного срыва Арым, когда Чонгук подарил ей маленькую пластилиновую фигурку. Арым словно сошла с ума. Она смяла в руке подарок и кинула его в мусорку. — Хватит дарить мне всякую чушь! Ты мог испачкать всё в доме этой дрянью! Господи, как же ты меня злишь! Почему ты такой тупой? Надо было сделать аборт! Чонгук молчал, склонив голову. Он даже не плакал. Он знал: плакать нельзя. Соним Дэа всегда говорит: мужчины не плачут. Он просто слушал, как ядовитые слова проникают в детское сердце. Чонгук уходил постепенно. Сначала он перестал плакать. Потом — говорить. И в конце концов он замкнулся настолько сильно, что даже Наён со всей своей чистой любовью не могла до него достучаться. А потом случилось несчастье. Дэа погиб. Не справился с управлением, — сказал полицейский. Арым долго не горевала. В доме всё чаще звучала музыка, мужчины сменяли один другого. Наён как могла берегла Чонгука. Но однажды, проснувшись поздним вечером, Чонгук спустился на кухню. Там стоял мужчина, изрядно выпивший. Чонгук испугался, прижался к стене. Мужчина, держа в руке бокал с виски, обратился к нему: — Ты кто? — заплетающимся языком спросил он. — Чонгук, — ответил малыш. — И что ты тут делаешь? — Я хочу пить. — Ну так пей. Мужчина протянул Чонгуку бокал. В нос ударил сильный запах алкоголя. Чонгук отпрянул. — Фу, это невкусно пахнет. Мужчина рассмеялся, положил руку на растрепанные волосы Чонгука. — А ты будешь красавчиком, когда вырастешь. В кухню зашла Арым. Она смеялась, еле стоя на ногах. Увидев Чонгука, Арым пришла в ярость. — Ты почему не спишь? Кто тебе разрешил спуститься? — Мама, я хочу пить, — почти шёпотом ответил Чонгук. Женщина взяла бутылку с водой и кинула в лицо ребёнка. — Бери и быстро к себе! Бутылка больно ударила по переносице. Чонгук вздрогнул, на глаза навернулись слёзы. Но он не издал ни звука. Поднял бутылку с водой с пола и побежал в спальню. Через два дня на пороге дома стояли двое: мужчина лет пятидесяти и женщина тридцати с небольшим. — Добрый день, — поздоровались они с Наён. — Добрый, — почувствовав неладное, ответила няня. — Меня зовут Ван, а это моя помощница и главный воспитатель Джису. Мы приехали за Чонгуком. Его мать, госпожа Арым, записала мальчика в наш интернат. У Наён подкосились ноги. — Нет... Она не могла. Не могла! — повторяла Наён. — Чонгук не сможет жить в интернате, он очень ранимый. Он не любит, когда вокруг него много людей. Вы понимаете, он не сможет! Наён не сдерживала слёз. — Я понимаю ваше беспокойство, — ответил мужчина. — Если хотите, можете поехать с нами и проститься с ним. — Я могу собрать ему вещи? — Наён попыталась взять себя в руки. — В этом нет необходимости. Чонгук получит всё там. — Мама Наён, кто это? Чонгук подошёл, нахмурив бровки. Наён села на корточки. — Чонгук, малыш... — Она прижала ребёнка к себе. — Мне так жаль. Женщина гладила Чонгука по спинке, чувствуя, как он дрожит. Чонгук не знал, кто эти люди, но маленькое сердце чувствовало: его снова предали. Как будто мало было дома малютки, детского дома. И вот опять его бросают, как ненужную вещь. Как те самые разорванные рисунки в мусорном ведре. Мама снова отказалась от того, кого должна любить и беречь. Чонгук обнял Наён. — Мама, я люблю тебя. Слова звучали как прощание маленького цветочка с миром. — Я поеду с вами, — сказала Наён. Машина плавно ехала по дороге. Чонгук разглядывал в окно деревья, серое небо. Он ещё не понимал, не мог объяснить, что чувствует. Но нежная душа становилась холодной, разум — острее. А сердце повесило на себя миллион замков. Стадион, три четырёхэтажных здания, выстроенные в ряд. Вдалеке — ещё два одноэтажных. — Пойдёмте, я покажу Чонгуку его спальню и место, где он будет проводить свободное время. Комната была наполнена детским плачем. Дети разных возрастов — девочки, мальчики — прижимались к родителям, громко плакали, умоляя не оставлять их. И только Чонгук не плакал и не просил. Детские ладошки сжались в кулаки. И без того чёрные глаза стали ещё темнее. Осмотрев стадион и небольшой фруктовый сад, Наён взяла Чонгука на руки. — Чонгук, я постараюсь приезжать как можно чаще. Железные ворота со скрипом закрывались за спиной Наён. И вдруг Чонгук сорвался с места. — Мама! — голос малыша прозвучал как гром среди ясного неба. Он побежал к воротам, схватился за прутья. Малыш кричал. Он плакал так, будто хотел выплакать все слёзы до последней, чтобы ничего не осталось. Он пытался залезть на забор, срывался, разбивая ладошки и коленки в кровь. Но несмотря на боль и кровь, он не останавливался. Каждая попытка причиняла ещё больше боли. — Уходите! — закричала Джису Наён. — Вы же видите, что с ним! Уходите! Наён бежала прочь от интерната, от забора, где остался маленький, преданный самым родным человеком малыш. Когда Чонгук открыл глаза, на соседней кровати сидел мальчишка и тихонько плакал. Чонгук осмотрел комнату: маленькое окно с решёткой, тусклая лампочка, железные скрипучие кровати, серые стены. Постель пахла хозяйственным мылом. Первый день школы. Одинаковая форма, выданная государством, болталась на Чонгуке, как мешок из-под картошки. Класс с большими окнами, парты. Тетради в полоску. Строгая учительница что-то громко говорит. Всё как в густом тумане. На обед детей повели строем. Большая столовая, длинные столы больше напоминали казарму для солдат, чем столовую для детей. Суп, в котором вода, два кусочка картошки и крупные листья непонятного происхождения. На второе — недоваренный рис с почти сгоревшей котлетой. Чонгук ел молча, не смотря по сторонам. После обеда — прогулка. Для тех, кто хотел, или постарше выдали несколько мячей. Чонгук сидел в саду, рассматривая деревья, птиц и ярко-голубое небо. Дни тянулись, как плавленая резина. Чонгук всё сильнее замыкался. Он не хотел знакомиться с детьми, не отвечал на вопросы. Через пару месяцев к нему больше не подходили. Чонгук остался совсем один. Маленький, хрупкий ребёнок выживал. Как? Он и сам потом, наверное, не вспомнит. Но состояние холода и постоянного голода останутся на всю жизнь. А ещё воспоминания, как он крадётся в темноте мимо ночных нянечек по тёмным коридорам до той самой мусорки, где иногда можно было найти засохший, заплесневелый хлеб, который тогда казался самым вкусным в мире. А если хорошо покопаться в мусорных баках, можно найти даже обёртку от шоколадки с остатками и вылизывать её, пока она не станет совсем чистой. Такие находки Чонгук прятал в саду под деревом и перед сном доставал по кусочку хлеба, чтобы съесть под одеялом, пока все спят. Больше всего Чонгук не любил банные дни. Холодная вода сильным потоком лилась на голову. Хозяйственное мыло разъедало глаза. Это место нельзя было назвать баней: серое холодное помещение с большим окном под потолком, холодные полы, стены, покрытые плесенью. Потом Чонгук будет вспоминать, как его поймала нянечка с заплесневелым хлебом в руках. Как её ремень впивался в нежное детское тело. Как больно было потом надевать школьную форму. А пока Чонгук учится писать, читать, решать примеры. Он оказался довольно способным — предметы давались легко. Наён, как и обещала, старалась приезжать, привозила сладости, игрушки. Но всё это отнимали, как только она уезжала. Наён рассказывала о маме, о том, как меняется город, о своей работе. Обнимала Чонгука и говорила, как она по нему скучает. И с болью в сердце замечала, что Чонгук уже не тот, кого знала она. В глазах — пустота и холод. Руки постоянно сжаты в кулаки, будто он живёт в постоянной обороне. Тело напряжено. И ужасное молчание: ни слёз, ни просьб. Чонгук был сломлен. Он молчал и наблюдал.