Эхо забытых коридоров

Ночь в Париже после встречи на приеме была тяжелой и душной, несмотря на открытые окна люкса. Чимин стоял на балконе, вцепившись пальцами в холодные перила. Слова Чонгука «привет, Чимин-и» всё еще звенели в ушах, как пощечина. Он чувствовал себя обнаженным под этим парижским небом. ​Юнги подошел сзади, набрасывая на его плечи пиджак. Он не пытался обнять его, он просто стоял рядом, чувствуя исходящую от Чимина вибрацию тревоги. ​— Ты думаешь о том, что он увидел, — не спросил, а утвердил Юнги. — Ты думаешь, что он увидел на твоей шее не просто чокер, а мой ошейник. ​Чимин резко обернулся, его глаза сверкнули от гнева. — А разве это не так, Юнги? Разве я не делаю именно то, что ты планировал семь лет назад? Я кричу, что я не твоя игрушка, а сам иду за тобой на край света. Я врал Чонгуку семь лет. Я хранил твою фотографию в коробке под кроватью, пока он спал рядом со мной. Я фальшивка, Юнги. Такая же, как и все вы. ​Юнги схватил его за плечи, встряхивая. — Нет. Ты не фальшивка. Ты просто человек, который пытался выжить в пустоте, которую я оставил! — голос Юнги сорвался. — Ты думаешь, мне было легко просить Тэхёна присматривать за Чонгуком? Думаешь, я не знал, что Тэ влюбится в него, потому что в Чонгука невозможно не влюбиться? Я всё просчитал, Чимин. Да, я манипулировал Хосоком, я использовал Тэхёна как буфер, чтобы Чонгуку было куда уйти, когда я приду за тобой. ​Чимин замер, глядя на него с ужасом. — Ты... ты спланировал даже их отношения? ​— Я дал им шанс начаться, — Юнги прижал лоб к лбу Чимина. — Но я не мог заставить Тэхёна быть искренним. Он по-настоящему предан Чонгуку сейчас. Он единственный из нас, кто не играет. Он просто любит его. А я... я люблю тебя так страшно, что готов был разрушить твой «идеальный мир» с Гуком, потому что этот мир был построен на лжи. Ты не любил его так, как меня. Ты его ценил. Ты им спасался. Но горел ты только со мной. ​Чимин всхлипнул, закрывая глаза. Эта правда была слишком уродливой. — Чонгук заслуживает лучшего. Он заслуживает тишины, а не нас. Не этих интриг. ​— Он и получил это, — тихо сказал Юнги. — Он в Париже, он со звездой мирового масштаба, он свободен от твоих тайн и моей тени. А мы... мы остались друг у друга в этом аду. Ты можешь ненавидеть меня, Чимин. Можешь называть меня монстром. Но не смей говорить, что ты — игрушка. Игрушки не заставляют своих хозяев стоять на коленях. А я стою перед тобой на коленях уже семь лет. ​Чимин посмотрел на него — Юнги действительно выглядел измученным. Вся эта «игра» стоила ему не меньше, чем Чимину. Чимин протянул руку и медленно провел пальцами по губам Юнги. ​— Ты обещал Чонгуку, что не обидишь меня, — прошептал Чимин. — Но ты уже обидел. Ты сделал меня соучастником своей лжи. ​— Тогда накажи меня, — Юнги прижал его руку к своему сердцу. — Танцуй в Гранд-Опера так, чтобы я задыхался. Будь богом, Чимин. А я буду твоим самым преданным псом. ​В эту ночь в Париже они не занимались сексом. Они просто лежали в темноте, не касаясь друг друга, слушая дыхание города. Чимин думал о Чонгуке и Тэхёне. Он надеялся, что Чонгук не «глупый». Он надеялся, что Чонгук действительно оставит их всех в покое и найдет свое счастье в чистом свете Тэхёна, где нет места теням Юнги. ​А Юнги лежал и думал о том, что его план сработал слишком идеально. Он вернул Чимина. Но теперь ему предстояло самое сложное — сделать так, чтобы Чимин не просто «принадлежал» ему, а снова начал ему доверять. И путь к этому доверию лежал через Гранд-Опера и через ту самую правду, которую еще предстояло рассказать на вернисаже Тэхёна. ​Тишина люкса в «Le Meurice» вибрировала от невысказанных слов. Чимин сидел на краю широкой кровати, опустив голову, и его светлые волосы закрывали лицо. Юнги замер у окна, его силуэт на фоне ночного Парижа казался вырезанным из черной бумаги. ​— Знаешь, что самое страшное, Юнги? — голос Чимина был едва слышным, но в этой тишине он прозвучал как выстрел. — Чонгук сегодня смотрел на нас не с завистью. И даже не с болью. Он смотрел на нас с жалостью. Как смотрят на людей, которые заперли себя в горящем доме и отказываются выходить. ​Юнги резко обернулся, его глаза сверкнули гневом, который он так долго подавлял. — Жалость? Чонгук? Тот, кто еще месяц назад рыдал у тебя в ногах? ​— Именно поэтому, — Чимин поднял голову, и в его взгляде была пугающая ясность. — Он перерос нас, Юнги. Пока ты строил свои многоходовочки с Тэхёном и Хосоком, пока ты «присматривал» за ним чужими руками, он просто... вырос. Он нашел в Тэхёне то, что мы с тобой оба потеряли давным-давно — чистоту. Тэхён, может, и начинал как твой «агент», но он оказался достаточно смелым, чтобы выбрать Чонгука, а не твой контракт. А мы? Мы с тобой застряли в этой вечной войне за то, кто кому принадлежит. ​Юнги в два шага преодолел расстояние между ними, хватая Чимина за плечи и заставляя встать. Его пальцы впились в ткань шелковой рубашки. — Ты хочешь сказать, что я зря всё это делал? Зря возвращал тебя? Зря уничтожал свою репутацию, подставляя под удар всё, что строил годами? ​— Я хочу сказать, что я не хочу больше быть твоим проектом! — выкрикнул Чимин, толкая Юнги в грудь. — Ты обещал мне страсть, Юнги! Ты обещал мне огонь! А даешь мне только интриги и запах старых обид. Ты хочешь, чтобы я был твоим? Тогда прекрати играть в шахматы и начни просто чувствовать! ​Воздух между ними вспыхнул. Юнги рывком притянул Чимина к себе, сминая его губы в поцелуе, который был пропитан отчаянием и диким, необузданным желанием. Это не было красиво. Это было грубо, честно и разрушительно. Чимин ответил с такой же яростью, кусая губы Юнги, чувствуя вкус металла во рту. Они повалились на кровать, сбивая шелковые подушки, переплетаясь конечностями так плотно, будто пытались прорасти друг в друга. ​— Ты хочешь чувствовать? — прохрипел Юнги, срывая с Чимина рубашку, пуговицы с тихим стуком рассыпались по ковру. — Ты хочешь правды? Вот она, Чимин. Я не могу спать, не чувствуя твоего запаха. Я не могу писать музыку, если не вижу, как ты под неё двигаешься. Я болен тобой, и эта болезнь — единственное, что делает меня живым. ​Его руки, обычно холодные и расчетливые, сейчас обжигали. Юнги ласкал Чимина так, будто тот был последней надеждой на спасение. Его губы спускались всё ниже, к животу, к бедрам, оставляя за собой дорожку из огня. Чимин выгибался, зарываясь пальцами в волосы Юнги, его стоны тонули в тяжелых шторах люкса. Это была не любовь в привычном понимании — это была одержимость, возведенная в абсолют. Искры летели от каждого прикосновения, превращаясь в пожар, который выжигал всё лишнее — все интриги, все маски, все чужие ожидания. ​Когда пик наслаждения накрыл их, Чимин закричал, впиваясь ногтями в плечи Юнги, а тот лишь крепче прижал его к себе, будто пытаясь защитить от всего мира. ​Через час, когда дыхание выровнялось, Юнги лежал, прижимая Чимина к своей груди. — Ты ведь знаешь, что на вернисаже в четверг будет вся пресса? — тихо спросил Юнги. — Тэхён не просто выставляется. Он представляет серию картин под названием «Иллюзия свободы». И на главной из них — ты, Чимин. ​Чимин замер. — Откуда ты знаешь? ​— Я видел наброски в его студии в Сеуле, до того как вы улетели, — Юнги усмехнулся, поглаживая плечо Чимина. — Тэхён — гений, но он тоже играет свою роль. Он покажет всем нашу историю через свои глаза. И Чонгук будет стоять рядом с ним. ​— Пусть показывает, — Чимин закрыл глаза, вдыхая аромат Юнги. — Пусть весь мир смотрит. Мне больше нечего скрывать. Если я фальшивка — пусть они это увидят. Если я монстр — пусть боятся. Но я больше не буду бегать. ​В это же время в другом конце Парижа, в маленькой мастерской, которую Тэхён снял для подготовки к выставке, было тихо. Чонгук сидел на высоком табурете, наблюдая, как Тэхён наносит последние мазки на огромный холст. На картине был изображен человек, танцующий на краю скалы, а за его спиной две тени тянули его в разные стороны. Одна тень была светлой и прозрачной, другая — тяжелой и черной, как смола. ​— Ты думаешь, они придут? — спросил Чонгук, не отрывая взгляда от картины. ​Тэхён отложил кисть и вытер испачканные краской руки о тряпку. Он подошел к Чонгуку и мягко положил ладони на его колени. — Юнги придет, чтобы заявить права. А Чимин придет, чтобы окончательно разбиться или взлететь. А ты, Гук-и... ты зачем придешь? ​Чонгук посмотрел в глаза Тэхёну — в них была только безмятежность и любовь. — Я приду, чтобы показать им, что я больше не часть их картины. Я приду, чтобы забрать тебя и уйти. Потому что мой Париж — это ты, Тэ. А их Париж... это просто еще одна сцена для их бесконечной драмы. ​Тэхён улыбнулся и поцеловал Чонгука в лоб. Он знал то, чего не знали остальные: правда, которая откроется в четверг, ударит по Юнги сильнее, чем любая месть. Потому что Тэхён написал не только Чимина. Он написал тайну, которую Юнги скрывал даже от самого себя.