Эхо забытых коридоров

​Дом в Нормандии затаился на краю скалы, обдуваемый солеными ветрами Атлантики. Внутри гостиной, освещенной лишь танцующими отблесками камина, стояла такая тишина, что было слышно, как остывает пепел. Юнги замер у панорамного окна. Его черный силуэт казался высеченным из того же гранита, что и берег внизу. ​Чимин сидел на полу, обхватив колени руками. Триумф в Гранд-Опера остался где-то в другой жизни. Сейчас его волновало только одно: почему их жизнь превратилась в пепелище семь лет назад. ​— Нам было по восемнадцать, Юнги, — тихо начал Чимин, и его голос дрогнул. — Мы были детьми. Ты обещал мне на той крыше в Сеуле, что мы вместе покорим мир. А на утро ты просто исчез. Оставил меня одного в той пустой квартире. Ты хоть представляешь, что я чувствовал? Я думал, что я — просто мимолетное увлечение для тебя. Ошибка, которую ты стер, как неудачный бит. ​Юнги медленно обернулся. В свете огня его лицо выглядело изможденным, а в глазах застыла такая вековая боль, что Чимин невольно задержал дыхание. ​— Ошибка? — Юнги горько усмехнулся, и этот звук был похож на хруст битого стекла. — Чимин-а, ты был единственным чистым и правильным в моей жизни. И именно поэтому я должен был уйти. ​Он сделал шаг из тени, его пальцы судорожно сжались на спинке кресла. — В восемнадцать лет я был никем. Уличный пацан, который писал музыку в подвалах. Но у меня был ты — лучший ученик академии, мальчик, которому пророчили мировые сцены. Ты не знал, но тогда за кулисами академии уже крутились стервятники. Те самые «инвесторы», которые искали не талант, а живой товар. Они заметили тебя. И они пришли ко мне, потому что знали: я — твоя единственная слабость. ​Юнги замолчал, сглатывая тяжелый ком. Чимин смотрел на него, не смея пошевелиться. — Мне поставили условие, — продолжал Юнги, его голос стал жестким. — Либо я исчезаю навсегда и работаю на них «призраком» в Европе, отдавая все свои мелодии за копейки под их именами, либо они ломают тебя. У них были деньги и власть. Они обещали «несчастный случай» на твоем первом выступлении. Один подрезанный ремешок, одна подножка — и ты бы никогда больше не встал к станку. Я был ребенком, Чимин! У меня не было связей, чтобы защитить тебя. У меня был только один способ спасти твое будущее — стать твоим прошлым. ​Чимин почувствовал, как сердце пропустило удар. Весь его мир, вся его семилетняя ненависть начали рассыпаться. — Ты... ты уехал, чтобы они тебя отпустили? ​— Я уехал, чтобы они потеряли к тебе интерес, — Юнги подошел ближе и опустился перед Чимином на колени, хватая его за руки. Его ладони были ледяными. — Я семь лет жил в грязи, Чимин. Я писал музыку для тех подонков, выкупая твою свободу по кусочкам. Хосок был моим единственным связным. Он помогал мне «чистить» твой путь, следил, чтобы те люди к тебе больше не подошли. Тэхён... я попросил его быть рядом, когда понял, что Чонгук — единственный, кто может удержать тебя на плаву. Я хотел, чтобы ты был счастлив. Я не должен был возвращаться... но когда я увидел, что ты танцуешь без души, я сорвался. Я эгоист, Чимин. Я не смог оставить тебя им, даже если ты должен был меня ненавидеть. ​Чимин смотрел на этого человека — «дьявола», который всё это время был его ангелом-хранителем. Семь лет одиночества. Семь лет чужих имен и подвалов — и всё это ради того, чтобы Чимин мог сегодня танцевать в Париже. ​— Ты дурак, Мин Юнги, — прошептал Чимин, и слезы хлынули из его глаз. — Какой же ты дурак... Ты решил, что Гранд-Опера важнее, чем мы? Ты лишил нас семи лет жизни! ​Чимин рванулся вперед, вцепляясь в плечи Юнги, и начал осыпать его ударами — слабыми, отчаянными, переходящими в объятия. Юнги не защищался. Он просто прижал Чимина к себе, пряча лицо в его шее. — Прости... прости меня, — шептал Юнги, и его голос срывался. — Я просто хотел, чтобы ты жил. ​В эту ночь в Нормандии они не просто занимались любовью — они залечивали раны семилетней давности. Юнги был неумолим в своей страсти. На огромной кровати под завывание ветра он доказывал Чимину каждой клеткой своего тела, что больше никуда не уйдет. Он не был «тряпкой» — его движения были мощными, властными, он впечатывал Чимина в простыни, заставляя его выкрикивать свое имя. ​— Ты мой... — выдыхал Юнги, его губы оставляли багровые отметины на коже Чимина. — Больше никакой лжи. Никаких «призраков». Только ты и я. ​Чимин выгибался под ним, обхватывая ногами его талию, чувствуя, как внутри него наконец-то наступает долгожданная тишина. Это была их гавань. Построенная на крови, слезах и величайшей жертве, но теперь она была нерушима. ​Утром, когда первый луч холодного нормандского солнца пробился сквозь тучи, они лежали, переплетясь телами. Юнги спал, уткнувшись носом в плечо Чимина, всё еще крепко сжимая его ладонь. Чимин смотрел в окно на успокаивающийся океан и знал: теперь они справятся. С Хосоком, с прошлым, с целым миром. Потому что их фальшь была лишь броней, под которой всегда билось одно на двоих, абсолютно живое сердце.