Банан со смыслом

Илья лежал на спине и смотрел в потолок уже минут сорок. За окном давно рассвело, солнечные лучи пробивались сквозь неплотные шторы и рисовали на стене длинные золотистые полосы. В этих полосах медленно кружились пылинки, и Илья лениво следил за ними взглядом, не в силах заставить себя пошевелиться. Раньше, всего каких-то два месяца назад, он вскакивал в шесть утра без будильника. Тело само выбрасывало себя из кровати, потому что привыкло за годы спорта: подъём, зарядка, лёд, обед, снова лёд. Энергия била ключом, планов было на десять жизней вперёд, и казалось, что так будет всегда. Теперь же он чувствовал себя медузой. Выброшенной на берег медузой, которая мечтает только об одном — чтобы её не трогали и дали полежать ещё немножечко. — Ты живой там? — донеслось из кухни. Илья издал звук, который должен был означать «отстань, я в коме», а получился похожим на писк резиновой игрушки. Петр появился в дверях спальни с кружкой в руке. Он уже был одет — растянутая серая толстовка с капюшоном, старые тренировочные штаны, которые Илья всё порывался выкинуть, но Петр каждый раз прятал их обратно в шкаф. Волосы после душа торчали в разные стороны, на щеке выделялась маленькая полоска — порезался, когда брился, и теперь заклеил пластырем. Взгляд у Петра был тот самый, который Илья за последние две недели выучил досконально: смесь тревоги, умиления и лёгкой паники, перемешанные в пропорциях, которые менялись каждый день. — Опять? — спросил Петр, присаживаясь на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Илья чуть скатился в образовавшуюся ямку. — Не опять, а снова, — простонал Илья, натягивая одеяло до самого подбородка. Ткань приятно холодила кожу, и вылезать из этого кокона совершенно не хотелось. — Я не встану. Я никогда больше не встану. Я прирос к кровати. Сообщи в новости, что здесь нашли человека, который стал единым целым с матрасом. Пусть приходят учёные, изучают. Пётр хмыкнул, поставил кружку на тумбочку. От напитка поднимался лёгкий пар, пахло ромашкой — Илья теперь пил только подобные травяные сборы, потому что от обычного чая почему-то начинало подташнивать. — Ты это говоришь уже третью неделю, — напомнил Петр, поправляя край одеяла, сползший с омежьего плеча. — А потом встаёшь, идёшь на кухню, съедаешь половину холодильника и снова ложишься. — Это не я. Это он, — Илья мрачно ткнул пальцем в свой всё ещё плоский живот. — У него аппетит, как у группы голодных фигуристов после контрольных прокатов. Я тут вообще ни при чём, честно. Пётр осторожно, будто боясь спугнуть, положил ладонь ему на живот. Ладонь была тёплая, ощущалась правильно, на своем месте. Пахло от него гелем для душа, которым они пользовались последние лет пять. — Доброе утро, мелкий, — сказал Петр серьёзно, глядя на омежий живот с таким выражением, будто там уже сидел ребёнок и слушал. — Ты там как? Папу не мучай сильно, ладно? А то мы без него никак. — А наш папа сейчас будет завтракать, — Петр наклонился и чмокнул его в лоб. Губы были сухими и тёплыми. — Я там блинчиков напёк. С творогом. И сгущёнка есть. Илья приоткрыл один глаз. Сквозь ресницы он видел, как солнечный свет путается в светлых волосах Петра, делая их почти золотистыми. — С творогом? — переспросил он с подозрением. — Да. — И со сгущёнкой? — Да, у нас целая банка. Той, с синей крышкой, которую ты любишь. — И ты думаешь, я встану из-за каких-то блинчиков? — Илья постарался, чтобы голос звучал как можно более независимо. Петр пожал плечами, разогнулся и теперь стоял над омегой в полный рост. Пружины кровати жалобно скрипнули. — Ну, как хочешь. Я тогда сам съем и коту дам парочку, он уже слюной исходит, сидит под столом, глаз не сводит. — Только попробуй! — Илья сел так резко, что у него потемнело в глазах. Пришлось замереть на секунду, пережидая, пока комната перестанет плыть. — Ты вообще с ума сошёл? Кошкам нельзя блины! Пётр смотрел на него с выражением лица, которое Илья ненавидел и обожал одновременно. Это было то самое выражение, которое означало: «Я тебя люблю до безумия, иди сюда, ты прикольный» Илья, конечно же, не пошёл. Он только натянул одеяло обратно до подбородка и демонстративно отвернулся к стене. Обои там были старые — бежевые, в мелкий цветочек, и Илья каждый день обещал себе их переклеить, но всё никак не доходили руки. — Иди сюда, — позвал Петр тихо. — Не пойду. — Илюш. — Отстань. — Илья Малинин, олимпийский чемпион, человек, который прыгал четверной аксель, когда у других коленки тряслись, сейчас не может встать с кровати? — Я могу. — Илья всё ещё смотрел в стену, но в голосе появилась обидчивая нотка. — Я принципиально не хочу. — А если я принесу их сюда? Илья медленно повернул голову. В глазах у него загорелся тот самый огонёк, который Петр называл «лампочка включилась». — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Пётр уже развернулся и направился к двери. — Сейчас, минуту. — И кофе? — крикнул Илья ему вслед. — И кофе. Только без кофеина, как доктор сказал. — Фу. Илья посопел, изображая глубокую задумчивость, хотя оба знали, что исход предрешён с того самого момента, как альфа произнёс слово «блинчики». — Ладно, — великодушно разрешил он, когда Петр уже скрылся в коридоре. — Но, если ты уронишь крошки на простыню, я тебя убью. И это не гормоны, это принцип. — Я всё уберу! — донеслось уже с кухни, сопровождённое звоном посуды. Илья вздохнул и откинулся на подушку. Подушка была идеальной — не слишком мягкой, не слишком жёсткой, с гречневым наполнителем, который Петр заказал специально из России, потому что Илья пожаловался, что старая подушка давит на шею. Вообще в последнее время Петр заказывал много всего. Специальные витамины, которые Илья забывал пить. Книги по беременности, которые Петр читал по ночам и пересказывал вслух самые интересные факты. Ортопедическую подушку для беременных, которую Илья сначала высмеял, а потом отобрал и спал на ней каждую ночь, потому что оказалось её очень удобно можно обнимать во сне. Какую-то специальную одежду, которая, по словам Петра, «дышала и не давила», но Илья пока отказывался это мерить, потому что чувствовал себя в ней уродски. — Я монстр, — сказал Илья вслух пустой комнате. — Я ужасный человек. Я довожу его до безумия своими капризами, а он всё равно мне блины в постель таскает. — Ты человек, — донеслось из коридора, где Петр, судя по звукам, пытался одновременно нести поднос и открывать дверь в спальню. — Людям положено капризничать, а моему любимому тем более. Петр ни разу не пожаловался. Ни разу не сказал: «Ты достал», «Ты ноешь», «Раньше ты был другим». Ни разу не посмотрел на него с укором, когда Илья в три часа ночи будил его и просил солёный огурец, а когда Пётр, сонный и взлохмаченный, приносил ему огурец, заявлял, что на самом деле хотелось арбуза. Петр просто был рядом. Варил супы, которые Илья просил, а потом не ел. Читал вслух статьи про беременность и путал термины, называя плаценту «каким-то важным органом, который кормит ребёнка». Каждое утро уходил на работу с таким видом, будто оставляет Илью в логове маньяка, и писал сообщения каждые два часа: «Ты как?», «Ел?», «Может, приехать?» Илья отвечал односложно, а потом перечитывал переписку и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, невыносимо счастливое. В спальню вошёл Пётр с подносом. Он двигался осторожно, будто нёс не завтрак. На подносе действительно были блины — стопкой штук восемь, румяные, пухлые, щедро посыпанные сахарной пудрой, которая тонким слоем оседала на тёмной поверхности подноса. Рядом стояла кружка с дымящимся кофе — Илья видел, что пенка получилась на удивление пышной, и это почему-то было невероятно трогательно. В маленькой стеклянной вазочке, которую они купили в Икее года два назад и ни разу не использовали, теперь красовалась сгущёнка. — Вау, — выдохнул Илья, приподнимаясь на локтях. Волосы у него растрепались, на щеке осталась складка от подушки, но он об этом даже не думал. — Ты хочешь, чтобы я в тебя влюбился заново? — Я хочу, чтобы ты поел, — Петр поставил поднос ему на колени, предварительно проверив, что поверхность устойчивая и ничего не упадёт. Сел рядом, на самый край кровати, чтобы не мешать. — А влюбляйся, если хочешь. Я не против. Илья взял блин. Горячий, мягкий, ещё хранящий тепло сковороды. Макнул в сгущёнку, откусил и зажмурился. Вкус был такой, будто всё правильное в мире собралось в одной точке. — Это божественно, — сказал он с набитым ртом. — Ты гений. — Знаю. — Лучший мужчина на свете. — Знаю. — Заткнись и дай мне насладиться моментом. Петр засмеялся — тихо, довольно, тем смехом, который Илья слышал только дома, только для себя. Альфа откинулся на спинку кровати, вытянул ноги и просто смотрел. Илья чувствовал этот взгляд кожей. Знал, что Петр сейчас видит: растрёпанного, заспанного омегу, который жуёт блин и довольно жмурится, испачкавшись в сгущёнке. И от того, что Петр смотрит на него именно так — будто Илья — самое прекрасное, что случалось в его жизни — хотелось то ли плакать, то ли смеяться. — О чём ты думаешь? — спросил Илья, прожевав. — О том, что я самый счастливый альфа на планете, — ответил Петр просто. Сказал это так легко, будто речь шла о погоде, а не о чём-то огромном, что умещалось внутри. — И что я ни за что не променял бы это утро ни на что другое. Илья поперхнулся. Пришлось отставить блин и закашляться. — Ты чего? — Пётр испуганно подался вперёд, готовый хлопать по спине. — Ничего, — Илья откашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони. — Просто не ожидал. Они помолчали. В комнате было тихо — только часы на кухне тикали мерно и где-то далеко, на улице, проехала машина. Солнце поднялось выше, и теперь лучи падали прямо на кровать, согревая ноги. — Я тоже счастлив, — сказал Илья тихо. Он смотрел на свои пальцы, сжимающие край одеяла, и не поднимал глаз. — Хотя и похож на развалину. — Ты не похож на развалину. — Я похож на развалину, которая хочет спать, есть и плакать одновременно. — Значит, ты похож на идеального омегу в интересном положении, — заключил Пётр. — Всё идёт по плану. Илья хотел огрызнуться, но вместо этого зевнул. Широко, до хруста в челюсти. Глаза тут же начали слипаться, хотя только что проснулся. — Опять спать? — Пётр улыбнулся, но в голосе была только забота. — Ага, — Илья с сожалением отодвинул поднос. Блинов оставалось ещё половина, но сил на них уже не было. — Прости. Я вообще не понимаю, что со мной происходит. Раньше я сутками мог на льду торчать, тренировки проводил, сам катался, ещё и домой приезжал и готовить ужин. А сейчас от трёх блинов вырубаюсь. — Раньше ты не строил внутри маленького человека, — Пётр убрал поднос на тумбочку, стараясь не греметь посудой. Помог Илье лечь обратно, поправил подушку, взбил её привычным движением. — Это вообще-то дофига энергии требует. Я читал. Там написано, что организм работает за двоих, все ресурсы уходят на малыша. — Ты теперь всё время читаешь. — А ты хотел, чтобы я остался необразованным отцом? Чтобы наш ребёнок спрашивал что-то, а я не знал? — Наш ребёнок пока спрашивать не умеет. — Скоро научится. Надо быть готовым. Илья улыбнулся и прикрыл глаза. Сквозь дрёму он чувствовал, как Пётр поправляет на нём одеяло — подтыкает со всех сторон, чтобы не дуло. Как гладит по голове — легко, кончиками пальцев, едва касаясь волос. Как шепчет что-то ласковое, чего Илья уже не разбирает, но тепло разливается по телу от одного только звука голоса. Хотелось плакать от умиления, но сил даже на это не было. — Я люблю тебя, — пробормотал он в подушку, уже проваливаясь в сон. — Я знаю, — ответил Петр. Голос донёсся будто издалека. — Спи.

***

В коридоре омежьей консультации пахло хлоркой, валерьянкой и ещё чем-то неуловимо больничным — то ли лекарствами, то ли стерильностью. Илья сидел на пластиковом стуле, который был неудобным ровно настолько, чтобы никто не засиживался, и нервно крутил в руках сложенный в несколько раз листок направления. Ноготь большого пальца уже обломался, но он этого даже не заметил. Рядом, как скала, возвышался Пётр. Он сидел с абсолютно прямой спиной, сжимая в кулаке телефон так, будто это был спасательный круг, а не кусок пластика и стекла. На лбу у него блестела испарина, хотя в коридоре было прохладно. — Ты как? — спросил Петр в сотый раз за последние полчаса. — Я нормально, — ответил Илья в сотый раз. — А ты? — Я тоже. — Тогда почему у тебя пальцы белые? Петр посмотрел на свою руку. Пальцы действительно побелели от того, как сильно он сжимал телефон. Костяшки выпирали, кожа натянулась до прозрачности. — Это я так расслабляюсь, — сказал Петр. Голос у него был хрипловатый — то ли от волнения, то ли от того, что они почти не спали прошлой ночью. — Ты похож на человека, который ждёт приговора, — заметил омега. Он отложил направление и накрыл ладонью руку Петра, заставив разжать пальцы. — Расслабься. Меня просто посмотрят. Всё будет хорошо. — Я знаю, что будет хорошо. — Петр перевёл на него взгляд. — Я просто… я никогда не делал этого раньше. — Я тоже, знаешь ли, первый раз. — Но ты — омега, — он говорил это так, будто объяснял очевидное. — У тебя по-другому. — Чего? — Ну, ты внутри носишь. — Альфа свободной рукой, той, которую не держал Илья, сделал неопределённый жест в районе своего живота. — Ты связан с ним. Чувствуешь. А я просто снаружи. И я не знаю, что делать, как себя вести. Что говорить. Вдруг я сделаю что-то не так? Илья посмотрел на него долгим взглядом. На этого большого, сильного альфу, который никогда не боялся ничего — ни падений на льду, ни травм, ни сложных программ. Который в семнадцать лет смотрел на мир исподлобья, будто бросая вызов. И который сейчас сидел на пластиковом стуле в омежьей консультации и боялся пошевелиться, чтобы не навредить. Илья сжал его пальцы. — Петь. Ты уже одиннадцать лет делаешь всё правильно. Просто будь рядом. Этого достаточно. Петр выдохнул. Длинно, судорожно, будто всё это время не дышал. Кивнул. Сжал его руку в ответ. — Малинин? — выглянула медсестра из-за двери. Полная женщина в белом халате и с папкой в руках оглядела их обоих и улыбнулась. — Заходите. Оба заходите, папашу тоже приглашаем. Кабинет оказался маленьким, но светлым. В углу стоял стол с компьютером, за которым сидела женщина в очках — судя по возрасту и уверенным движениям, опытный врач. Рядом с компьютерным креслом притулился стул для пациентов, а в центре комнаты возвышалась кушетка, застеленная белой простынёй. Над ней висел большой монитор, сейчас тёмный. — Раздевайтесь выше пояса, ложитесь, — женщина кивнула на кушетку. Голос у неё был спокойный, будничный, будто она принимала таких пациентов по десять на дню, что скорее всего так и было. — Сейчас посмотрим на ваше сокровище. Илья послушно стянул спортивную кофту и забрался на кушетку. Простыня под ним была прохладной и чуть шуршащей. Он лёг на спину, уставился в потолок и постарался дышать ровно. — А вы, папа, проходите, садитесь рядом, — позвала врач, заметив, что Петр застыл у двери с таким видом, будто его сейчас будут расстреливать. — Чего в дверях застыли? Не кусаюсь я. Пётр шагнул вперёд. Прошёл к кушетке, сел на стул у изголовья и сразу взял Илью за руку. Ладонь у него была влажной и горячей — вспотел от волнения, хотя в кабинете было прохладно. — Холодный гель, — предупредила врач, выдавливая на живот Илье что-то прозрачное из тюбика. — Немного неприятно, потерпите, пожалуйста. Илья вздрогнул, когда гель коснулся кожи. Холодное, скользкое, непривычное. Пальцы невольно сжались, и Петр тут же сжал его руку крепче. — Ну, посмотрим, что у нас тут, — врач водила датчиком по животу, вглядываясь в экран. На мониторе появилось что-то серое, расплывчатое, в чём Илья совершенно ничего не понимал. — Так вот матка. Вот плодное яйцо. А вот и сам малыш. И вдруг на экране проявилось оно. Маленькое, размером с крупную фасолину, но уже отчётливо живое. Илья видел головку — непропорционально большую, круглую. Видел крошечное тельце. И что-то, напоминающее ручки и ножки, пока ещё похожие на маленькие отростки. — Видите? — врач обвела пальцем по экрану, показывая контуры. — Вот головка, вот туловище, вот ручки-ножки. А сейчас самое главное. Слышите? В кабинете раздался звук. Быстрый, частый, ритмичный, похожий на стук крошечного молоточка — без остановки, без пауз, как маленький моторчик. — Сердцебиение, — сказала врач и в голосе её появились довольные нотки. — Сто сорок ударов в минуту. Отличный ритм. Здоровое сердечко. Илья замер. Он смотрел на экран, на эту маленькую пульсирующую точку, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Потому что это было невероятно. Это было настоящее чудо, которое происходило прямо здесь, в этом маленьком кабинете с казёнными стенами и запахом хлорки. Рядом всхлипнули. Илья повернул голову. Пётр сидел, не отрывая взгляда от экрана, и по его лицу тоже текли слёзы. Он даже не пытался их вытирать. Просто смотрел на эту маленькую пульсирующую точку на мониторе и плакал, сжимая омежью руку так, будто от этого зависела его жизнь. — Петь, — шепнул Илья. — Это наш, — выдохнул альфа. Голос у него сел окончательно, превратился в хрип, едва различимый. — Это правда наш. Я думал, я поверю только когда увижу. И вот увидел, и теперь… Он замолчал, потому что говорить было невозможно. Ком стоял в горле, мешая дышать. Врач тактично делала вид, что очень занята замерами. Водила датчиком, нажимала какие-то кнопки на аппарате, что-то помечала в компьютере. — Двенадцать недель, — сказала она. — Размер — шесть сантиметров. Всё в полном порядке, развитие соответствует сроку. Поздравляю! Она нажала кнопку на аппарате, и принтер рядом зажужжал, выплёвывая длинную ленту бумаги. Врач оторвала кусочек и протянула им. — Первое фото. Держите. На маленьком чёрно-белом снимке была та самая фасолинка — уже не просто точка, а маленький человечек, пусть пока и похожий больше на инопланетянина, чем на младенца. Пётр взял снимок так бережно, будто это был не кусок термобумаги, а что-то бесконечно хрупкое, что могло рассыпаться от неосторожного движения. — Спасибо, — сказал он. Голос всё ещё дрожал. — Огромное спасибо. В коридоре Илья остановился и прислонился к стене. Ноги дрожали, в висках стучало, и вообще он чувствовал себя так, будто только что откатал произвольную программу на чемпионате мира. — Ты как? — Петр мгновенно оказался рядом, подхватил под локоть свободной рукой. Второй он всё ещё сжимал снимок, и вид у него был при этом совершенно безумный. — Нормально. — Илья глубоко вздохнул, пытаясь унять сердцебиение. — Просто… это было сильно. — Да, — Пётр снова посмотрел на снимок. — Сильно. Он такой маленький. Шесть сантиметров. — Примерно. — И у него уже сердце бьётся. Я слышал. — Я тоже. — Илья. — Петр поднял на него глаза. Они всё ещё были влажными. — У него сердце бьётся. У нашего ребёнка. Илья смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то горячее, огромное, заполняющее всё пространство. — Ты будешь этот снимок всем показывать? — спросил он, пытаясь перевести всё в шутку, чтобы не разреветься прямо в коридоре. — Буду, — серьёзно ответил Пётр. — Всем. На катке, в магазине, прохожим на улице. — Даже на улице? — Особенно на улице. Пусть все знают, что у меня есть ребёнок. Илья закатил глаза, но улыбнулся. — Ты невыносим. — А ты меня такого взял и полюбил. По дороге к машине Петр держал его под руку, то и дело поглядывая на живот с таким выражением, будто ожидал увидеть там что-то необычное. Когда они сели в машину и альфа завёл двигатель, он вдруг замер и повернулся к Илье. — А знаешь, что я подумал? — спросил альфа. — Что? — Илья уже пристегнулся и готовился ехать домой, чтобы лечь и переварить всё случившееся. — Что это самый лучший день в моей жизни. После того, когда ты подарил мне банан. — Ты серьёзно сравниваешь первое узи с бананом? — Илья не мог сдержать улыбку. — Я сравниваю чувства. — Пётр говорил совершенно серьёзно, глядя Илье прямо в глаза. — Тогда я впервые понял, что буду папой. А сегодня я впервые увидел, кому мы будем папами. — Согласен, — сказал Илья тихо. — Самый лучший день. Они улыбнулись друг другу. А в бардачке машины, рядом с документами и старой картой, которую они уже давно не использовали, лежало первое фото их ребёнка — маленькая горошинка, которая уже умудрилась заставить их плакать. К пятнадцатой неделе Илья возненавидел весь мир. Нет, не так. Илья возненавидел всё, что имело запах. А запах имело всё. Холодильник вонял едой, которую невозможно есть. Улица воняла выхлопными газами и цветущими деревьями. Петр, его любимый, родной, пахнущий древесиной и морозом альфа, стал пахнуть… просто пахнуть. Невыносимо. — Отойди, — простонал Илья, зажимая нос рукой, когда Петр попытался его обнять. Левая рука прижимала ко рту край одеяла, правая выставлялась вперёд как барьер. — Ты невыносим. От тебя разит. — Я помылся! — возмутился Пётр. Он стоял посреди спальни с вытянутым лицом, и в руках у него была тарелка с нарезанными яблоками, которые Илья просил всего пять минут назад. — Я даже гель сменил на тот, который ты купил, без запаха! Там написано «гипоаллергенно» и «без отдушек»! — Не помогает. — Илья зарылся лицом в подушку, пытаясь спрятаться от навязчивого аромата, который, казалось, преследовал его повсюду. — Ты всё равно пахнешь. — Чем?! — Собой! — Илья почти рыдал. Голос звучал глухо из-за подушки. — Ты пахнешь собой, и меня от этого тошнит! Петр замер. Медленно, очень медленно отступил на шаг. Потом ещё на один. — Так. Я понял. — Голос у него был ровный, но Илья знал его достаточно хорошо, чтобы услышать за этой ровностью растерянность. — Я сейчас уйду. А ты лежи и дыши. — Не уходи, — всхлипнул Илья, выныривая из подушки. Глаза у него покраснели, нос распух, и выглядел он, по собственным ощущениям, как маленькое несчастное чудовище. — Я без тебя умру. — Но я же пахну, — Петр стоял в дверях, не решаясь подойти ближе. — Я потерплю. — Илья шмыгнул носом. — Только не уходи. Петр вздохнул. Поставил тарелку с яблоками на тумбочку, подальше от Ильи, чтобы запах фруктов не мешался с его собственным. Сел на самый край кровати, максимально далеко, и осторожно протянул руку, чтобы погладить Илью по ноге. — Ты как? — спросил он тихо. — Меня тошнит. — Илья говорил в подушку, не поднимая головы. — Меня тошнит от всего. От еды, от запахов, от того, что я вообще существую. Я не могу есть, не могу спать, не могу смотреть телевизор, потому что там показывают еду. Я хочу умереть. — Не надо умирать, — серьёзно сказал альфа. Пальцы его легко гладили омежью лодыжку через одеяло. — Нам без тебя никак. Мне без тебя никак. И ему, — он кивнул на живот, — тоже. — Я знаю, — Илья шмыгнул носом. — Но мне плохо. Очень плохо. Я никогда в жизни так плохо не чувствовал себя. Даже когда с температурой на соревнования выходил, легче было. — Что я могу сделать? — Петр говорил спокойно, но в голосе проскальзывала та самая нотка, которая появлялась, когда он не знал, как помочь, и это его бесило. — Не знаю. — Принести воды? — Не хочу. — Может, включить что-то смешное? Отвлечёшься. — Не надо. Пётр замолчал, задумавшись. В комнате было тихо — только часы тикали на стене да где-то за окном чирикали воробьи. Солнце уже клонилось к закату, и комната наполнилась оранжевым светом, от которого всё вокруг казалось тёплым и уютным. Но Илье было всё равно. — А помнишь, — вдруг сказал Пётр, и в голосе его появилась задумчивость, — как мы на сборах под одеялом смотрели фильмы на твоём ноутбуке, когда все спали? Илья приоткрыл один глаз. Сквозь ресницы он видел, как свет падает на лицо Петра, делая его черты мягче. — Помню. — И как ты тогда украл у меня последнюю шоколадку, а я сделал вид, что не заметил? — Ты заметил. — В голосе Ильи появились слабые нотки возмущения. — Ты всегда всё замечаешь. Ты просто делал вид. — Заметил, — согласился альфа. Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Но я же альфа. Я должен был делать вид, что мне всё равно, что меня не проймёшь такой ерундой. А ты сидел такой довольный, с этой шоколадкой, и макушка торчала из-под одеял. Илья фыркнул. Потом скривился — фыркать оказалось больно для желудка. — Не смеши меня. — А что, помогает? — Немного. — Тогда слушай дальше. — Петр устроился поудобнее, прислонившись спиной к спинке кровати. — Помнишь, как мы после отбоя в коридор выходили, чтобы тренер не спалил, и сидели на подоконнике? — Помню. Холодно было. — Холодно. Ты тогда всё время мёрз, я тебе свою кофту давал. — Ты не давал. Ты говорил «на, а то стучишь зубами, спать людям мешаешь». — Ну да. А ты брал и заворачивался, как в кокон. Илья улыбнулся в подушку. Воспоминания были тёплыми, несмотря на тот холодный подоконник. — А ещё, — продолжил Пётр, — я тогда впервые подумал, что ты — самое прекрасное, что я видел в жизни. Сидишь такой, маленький, в моей кофте, которая тебе на три размера больше, и звёзды считаешь. — Я не считал звёзды. Я думал, как бы тебя поцеловать. Петр замолчал. Илья поднял голову и увидел, что Пётр смотрит на него с тем самым выражением — тёплым, нежным, от которого внутри всё переворачивалось. — И как, — спросил Пётр хрипловато, — долго думал? — Долго. — Илья снова уткнулся в подушку. — Три года. Пока ты сам не приехал. — Я не сам приехал. Я за тобой приехал. — Знаю. Они помолчали. Где-то в коридоре скрипнула половица — видимо, соседи сверху ходили. За окном стемнело, и теперь вместо солнечных лучей в комнату лился жёлтый свет уличных фонарей. — Слушай, — сказал Пётр. — А давай я тебе почитаю? — Что? — Ну, я тут книжку купил. — Петр замялся. — Про беременность. Там ещё картинки есть, как ребёнок развивается. Может, интересно будет? Илья приподнялся на локтях и посмотрел на Петра с подозрением. — Ты купил книжку про беременность? — Ну да. — И читаешь её? — Читаю. Илья представил эту картину: Петя, огромный мощный альфа, который на льду выглядел как скала, сидит на кухне с книжкой про беременность, где на обложке, наверное, счастливая омега с круглым животом, и читает. Вдумчиво, даже с карандашом, чтобы помечать важное. — Ты невыносим, — сказал Илья. — Я знаю. — Давай читай. Петр обрадованно поднялся и вышел из комнаты. Вернулся через минуту с толстой книгой в глянцевой обложке. Сел на стул, включил торшер и открыл. Читал про то, как развивается нервная система, как ребёнок начинает слышать звуки, как у него формируются вкусовые рецепторы. Илья слушал, прикрыв глаза, и впервые за долгое время чувствовал себя почти спокойно. — Спасибо, — сказал он, когда альфа закрыл книгу. — За что? — За то, что ты есть. За то, что читаешь. За то, что терпишь меня такого. Пётр подошёл, сел на край кровати и осторожно, боясь вызвать приступ тошноты, погладил Илью по голове. — Ты у меня самый лучший, — сказал он просто. — И вообще, это всё скоро пройдёт. — Ты теперь всё знаешь. — Я стараюсь. Илья улыбнулся и закрыл глаза. Тошнота отступила — то ли от разговоров, то ли от того, что день подходил к концу. А может, просто ребёнок внутри решил, что папе нужно отдохнуть.

***

К восемнадцатой неделе Илья наконец перестал умирать. Токсикоз отступил так же внезапно, как и начался — просто в одно прекрасное утро Илья проснулся и понял, что мир больше не пахнет. То есть пахнет, конечно, но нормально — как пах всегда. Кофе пахнет кофе, Петр пахнет Петром, и от этого не хочется залезть под одеяло и умереть. — Я хочу есть, — объявил омега, входя на кухню, где Петр возился у плиты. — Я хочу съесть всё. И тебя, целиком. Альфа, который за эти недели привык к тому, что Илья не хочет ничего, сначала не поверил. Он замер с лопаткой в руке, уставившись на Илью так, будто тот заговорил на неизвестном языке. — Всё? — переспросил он осторожно. — Всё. — Илья подошёл к холодильнику и распахнул дверцу. — Особенно мясо. Я хочу есть, Петь. Это началось. Тот самый момент, про который пишут в книгах. Петр моргнул. Потом отложил лопатку, вытер руки о фартук и шагнул к Илье. — Понял, — сказал он. Голос звучал по-деловому, но в глазах плясали чертики. — Я сейчас. Я мигом. Я в магазин. Что конкретно? — Не знаю. — Илья уже вытаскивал из холодильника сыр и смотрел на него с вожделением. — Всё. Купи всё. Особенно мясо. Много мяса. — Есть, командир. Он нёсся в магазин с таким видом, будто спасал мир. Вернулся через полчаса с двумя огромными пакетами, которые едва не лопались по швам, и выражением лица «я выполнил боевое задание, где моя медаль?». Илья смотрел на это изобилие и чувствовал, как во рту собирается слюна. Настоящая, нормальная слюна, от которой не хочется бежать в туалет. — Ты гений, — сказал он. — Я выйду за тебя замуж ещё раз. Петр посмотрел на него долгим взглядом. В руках у него была упаковка форели, и он так и застыл с ней, не двигаясь. — О боже, это прекрасно. Я забыл, каково это — хотеть есть, — Илья откусил сыр и зажмурился от удовольствия.

***

А через неделю они начали готовить детскую. Комната, которую они планировали отдать ребёнку, до этого была чем-то средним между складом ненужных вещей и местом, куда можно было задвинуть всё, чему не нашлось места в остальной квартире. Там стояли старые коробки из-под техники, лежали свёрнутые в рулон ковры, которые они купили когда-то и так и не постелили, громоздились какие-то сумки и пакеты с вещами, до которых всё никак не доходили руки. — Нам нужно всё вынести, — Петр стоял в дверях, уперев руки в бока, и вид у него был решительный. — Всё. До последней коробки. — Я морально не готов. — А я готов, — альфа уже закатывал рукава. — Иди, командуй. Я буду таскать, ты — говорить, куда что ставить. Илья вздохнул. Посмотрел на горы коробок. Посмотрел на Петра, который уже подходил к первой из них. И сдался. — Ладно. Но если я устану, я уйду на диван. — Договорились. Они выносили вещи три дня. Петр таскал коробки — огромные, тяжёлые, пыльные. Илья сидел в коридоре на пуфике и руководил процессом, указывая, какие коробки можно сразу выбросить, а какие ещё жалко и можно отвезти к родителям. — Это что? — Пётр поднимал очередную коробку, сдувая пыль с крышки. — Не помню. Открой, посмотрим. Пётр открывал. Внутри оказывались старые коньки, которые Илья давно не использовал, стопки журналов и различные забытые сувениры из поездок. — Это выкидываем? — Это оставляем, — твердо решил Илья. — Но это же хлам. — Это память. — Память пылится в коробке уже пять лет. — И ещё пять пролежит. Не трогай. На третий день альфа выглядел так, будто участвовал в марафоне. Волосы растрепаны, на футболке пятна пыли, под глазами тени. — Я не понимаю, — сказал он, вытирая пот со лба. — Откуда у нас столько всего? Мы же никогда ничего не покупали. — Это накопилось, — философски заметил Илья, жующий яблоко. — Как снежный ком. — Снежный ком из хлама. — Зато теперь у нас есть место для детской. Пётр оглядел пустую комнату. Голые стены с обоями, которые давно пора менять. Пыльный пол, на котором остались следы от коробок. Окно, выходящее во двор, — через него лился мягкий вечерний свет. Они стояли на пороге и смотрели на это пустое пространство, которое скоро должно было наполниться жизнью. Илья представил, как здесь будет стоять кроватка — белую, деревянную, с балдахином. Как на стенах появятся обои с милыми зверушками. Как на полу будет лежать мягкий ковёр, на котором ребёнок научится ползать. — Какой ты хочешь её сделать? — спросил Петр, будто прочитав его мысли. — Не знаю. — Илья прислонился головой к его плечу. — Тёплой. Светлой. Уютной. — Цвет? — Мне нравится зелёный. Или жёлтый. — Жёлтый? — Пётр повернул голову и посмотрел на него с хитринкой. — Как банан? Илья закатил глаза. — Ты никогда не устанешь от этой шутки? — Никогда, — честно признался Пётр. — Это теперь моя любимая тема. Можно я на стенке напишу «Здесь начинается банановая история»? — Только попробуй. — Илья ткнул его локтем в бок. — Я тебя убью. — Тогда зелёный, — решил Пётр. — Светло-зелёный, как фисташки. — Фисташки? — Илья удивился. — Откуда такая конкретика? — Я в магазине видел обои. Там образец был, очень красиво. И ещё с деревьями. — С деревьями? — Ну, типа лес. Звери там, птицы. Детям же нравится. Илья представил. Светло-зелёные стены, на них — деревья, под деревьями зайчики и белочки. — А банан? — спросил омега. — Банан среди деревьев будет? Петр засмеялся. — Банан мы повесим отдельно. — Куда? — На стену. В рамку. Под стекло. — Только через мой труп. Петр смотрел с таким щенячьим выражением, что отказать было невозможно. — Ладно, — сдался Илья. — Но в самый дальний угол. И чтобы никто не спрашивал, что это. — Договорились.

***

Это случилось на двадцатой неделе, в три часа ночи. Илья проснулся от странного ощущения внутри — будто кто-то легонько коснулся его изнутри. Не больно, не страшно, просто — толчок. Самый настоящий, отчётливый, не похожий ни на что другое. Он замер, прислушиваясь к себе. В комнате было темно — только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, рисуя на потолке бледные полосы. Рядом спал Пётр, ровно дыша, уткнувшись носом в подушку. И через секунду — снова. Толчок. Чуть сильнее, увереннее. — Петь, — позвал Илья шёпотом. — М? — Пётр что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок. — Петь, проснись. — Что случилось? — Пётр мгновенно сел, выныривая из сна с той скоростью, которая всегда поражала Илью. Глаза распахнуты, взгляд уже осмысленный, тело напряжено. —Ты в порядке? Воды отошли? Скорую вызвать? — Нет, — Илья схватил его руку и приложил к животу. Там, под ладонью Петра, снова толкнулось — слабо, но отчётливо. — Жди. Пётр замер, не дыша. Смотрел на Ильин живот так, будто от этого зависела его жизнь. Секунда. Две. Три. И тогда это почувствовал он. Слабый толчок, едва уловимый, но совершенно отчётливый — маленькая жизнь давала о себе знать. — Это… — голос у Петра сел. Он сглотнул, пытаясь прочистить горло. — Это она? — Она, — подтвердил Илья. Они знали пол уже две недели — девочка. И с тех пор Пётр ходил с таким лицом, будто выиграл в лотерею. — Шевелится. Пётр смотрел на его живот так, будто там происходило что-то невероятное. Что, в общем-то, так и было. В темноте Илья видел, как по его лицу текут слёзы. Пётр даже не пытался их скрыть. Просто сидел на кровати в три часа ночи, прижимая ладонь к омежьему животу, и плакал, глядя на то место, где только что толкнулась его дочь. Илья смотрел на него и чувствовал, как собственные глаза защипало. — Спасибо тебе, — сказал он. — За это всё. — Ты уже спасибо говорил. — Я буду говорить каждый день. Потому что это не заканчивается. Это становится только больше. Илья потянулся и поцеловал его. Вкус слёз на губах — солёный, тёплый, такой родной. — Я люблю вас, — сказал Пётр, отстранившись. — Обоих. Больше жизни. — Мы знаем, — Илья погладил его по мокрой щеке. — И тоже любим. Они так и сидели до утра — обнявшись, слушая, как внутри Ильи иногда толкается маленькая жизнь, и не веря своему счастью. А на полке в коридоре, куда Петр всё-таки поставил тот самый чехол, жёлтая пластиковая морда улыбалась своей дурацкой улыбкой.