Банан со смыслом

Илья начал замечать это где-то на двадцать второй неделе. Сначала ему казалось, что Петр просто стал чаще прикасаться. Ну, бывает такое настроение, гормоны, у альф же тоже бывают циклы, хоть и не такие явные. Но потом эти прикосновения стали… настойчивее. Вот они сидят на диване, смотрят какой-то дурацкий сериал, и Петр вдруг перебирается поближе, пододвигается вплотную, утыкается носом в плечо. Дышит. Илья сначала не обращает внимания, они всегда были тактильными, всегда любили сидеть в обнимку. Но потом Петр сползает ниже, кладет голову ему на колени — вернее, туда, где колени плавно переходят в бедра, — и начинает водить носом по их внутренней стороне. Прямо сквозь домашние штаны. — Ты чего? — спрашивает Илья, не отрывая глаз от экрана, но внутри все подозрительно напрягается. — Ничего, — бормочет Петр куда-то в район ширинки, — ты такой мягкий. — Что ты имеешь ввиду? — Раньше ты был как… все такое подтянутое, упругое, а теперь как самое мягкое облачко, — Петр поворачивает голову и прикусывает бедро через ткань. Легко, почти невесомо, но зубы ощущаются отчетливо. — Спасибо, — сухо говорит Илья, — лестное сравнение. — Я в хорошем смысле, — Петр поднимает голову, смотрит на него снизу вверх. Взгляд у него какой-то странный, испытывающий, с искоркой, которую Илья никак не может расшифровать, — ты теперь весь такой… уютный и твои бедра… — Ну, и что с ними не так? — Они… — Петр мнется, подбирая слова. Потом снова прикусывает, уже чуть сильнее, — они аппетитные, не могу не укусить, понимаешь? Илья замирает. Кажется, его альфа медленно сходит с ума. Он попытался вспомнить, когда у них был последний секс, ощущалось будто совсем в другой жизни. Еще до его признания, а потом стало совсем не до этого. Сначала Илью мутило так, что любое прикосновение казалось пыткой. Потом он просто чувствовал себя медузой — огромной, неуклюжей, ни на что не годной. А Петр ни разу не намекнул, не приставал, только обнимал, целовал в лоб и гладил живот. Илья был за это благодарен, хотя иногда, по ночам, когда гормоны шли в атаку, ему хотелось встряхнуть Петра и сказать что-нибудь такое. Но он молчал, потому что стеснялся своей новой формы, своих округлившихся бедер, всего этого тела, которое вдруг перестало быть ему знакомым. И вот теперь Петр сидит у него между ног и кусает его за бедро. — Петь, — начинает Илья осторожно, — может хватит? — Нет, — Петр отстраняется, но руку оставляет на колене, небрежно водя большим пальцем по суставу, — я так соскучился. — По чему? — По тебе. — Я тут. — Ты тут, — соглашается Петр. — Но теперь не только ты. Ты еще и… весь такой. — Он снова проводит носом по бедру, вдыхает. Пахнет от Ильи сейчас по-другому — мягче, слаще, с какими-то новыми нотами, которых раньше не было. — Я не могу перестать думать о том, какой ты стал. — Толстый? — Илья пытается пошутить, но голос предательски дрожит. — Нет, — Петр поднимает голову, и в его глазах нет ничего, кроме нежности. — Очень красивый. Ты всегда был красивый, Илюш. Но сейчас… сейчас я смотрю на тебя и хочу тебя всего, целиком. — Он медленно проводит ладонью от колена вверх, останавливается на бедре, сжимает. — Ты стал таким… теплым. Мне хочется лежать на тебе и никуда не вставать. У Ильи внутри все переворачивается — от неловкости, от смущения, от того, что он вдруг чувствует себя желанным. Не просто «беременным», за которым нужно ухаживать и которого нужно жалеть, а именно желанным. Как раньше, когда они только начинали встречаться и Петр не мог пройти мимо, чтобы не схватить его за талию, не прижать к стене, не выдохнуть в губы какую-нибудь пошлую фразочку. — Петь, — говорит он тихо, — мы же… с того вечера… — Я знаю, — Петр прижимается щекой к его бедру, трется, как мартовский кот, — я не хочу, чтобы ты думал, что мне от тебя что-то нужно. Мне просто… я хочу тебя трогать. Все время. Каждую секунду. Ты не представляешь, как трудно утром уходить на работу, когда ты спишь, растрепанный, с этой подушкой между ног, и одеяло сползло, и видно… — Видно что? — шепчет Илья, сейчас еще немного и он не сможет дышать, если альфа продолжит говорить такие вещи. — Все, — жестикулирует Петр, и в голосе его появляется хрипотца, — и я ухожу, а потом полдня хожу и думаю о тебе и о том, как ты пахнешь сейчас. — Ты фетишист, — выдыхает Илья, он пытается сказать это с осуждением, но получается как-то слабо, почти мурлыкающе. — Может быть, — Петр улыбается в его бедро, — но фетиш у меня на одного-единственного человека. И этот человек сейчас сидит и смотрит на меня так, будто я сошел с ума. — Ты сошел с ума. — Возможно. Петр поднимается, нависает над ним, опираясь руками о спинку дивана. Илья смотрит снизу вверх и чувствует, как сердце начинает биться чаще. Альфа медленно наклоняется, целует его в уголок губ, потом в щеку, потом спускается к шее. Дышит при этом тяжело, прерывисто. Гладит его живот через тонкую футболку, потом задирает край, кладет ладонь на голую кожу. Водит кругами, чувствуя, как под пальцами иногда что-то толкается — малышка дает о себе знать. Петр целует его в живот, прямо в то место, где только что шевелилась дочка. Потом поднимается, смотрит в глаза. — Ты не против, если я буду делать так часто? Я не хочу, чтобы ты думал, что я… — Я уже подумал, что ты какой-то извращенец, — перебивает Илья, и в голосе его прорезается привычная ирония, — живешь с человеком столько лет, а узнаешь его только когда забеременеешь. Оказывается, у тебя фетиш на беременных омег. — Не на беременных омег, — серьезно говорит Петр. — На тебя. Такого мягкого, пахнущего молоком и мной. — Я не пахну молоком. — Пахнешь, — Петр снова утыкается носом ему в шею и глубоко вдыхает. — Совсем немного и еще чем-то сладким. — Ладно, — сдается Илья, — целуй давай, раз уж начал. Петр целует. Медленно, изучающе, будто знакомится с ним заново. Лениво водит губами по всему лицу. Илья чувствует, как по спине разливается тепло, как уходит напряжение, которое он носил в себе последние недели. Это тело, которого он начал стесняться, вдруг становится самым правильным. Потому что Петр смотрит на него так, будто он самое прекрасное, что случалось в его жизни. — Я тебя люблю, — шепчет Петр в его губы. — Даже когда я похож на бегемота? — Ты не похож на бегемота. — Я себя видел в зеркале. — Ты смотришь не туда. — Петр отстраняется, кладет ладони ему на щеки, заглядывает в глаза. — Ты смотришь на то, что изменилось, а я смотрю на то, что осталось. Твои глаза. Твой смех. То, как ты морщишь нос, когда злишься. Все это на месте, а остальное просто… форма. Которая мне очень, очень нравится. — Ладно, я понял, — вздыхает Илья, будто собирается озвучить серьезный приговор, — ты ненормальный, но я тебя люблю, да и бежать уже поздно. — Это самое главное, — довольно улыбается Петр и снова прижимается к нему, укладывая голову на плечо. Илья еще раз вздыхает, но руку поднимает, гладит Петра по волосам.

***

На двадцать восьмой неделе Илья проснулся с четким ощущением, что сегодня что-то должно случиться. Не плохое, просто какое-то внутреннее беспокойство, которое он научился распознавать еще в спорте: тело знало важные дни заранее. — Сегодня узи, — сказал он, входя на кухню, где Петр уже вовсю возился с завтраком. — Я помню, — ответил альфа, не оборачиваясь, — очень хочу ее увидеть. Илья улыбнулся и сел за стол. Последние недели он замечал, что Петр стал чаще прикладывать руку к его животу, разговаривать с дочкой, петь ей что-то под нос, когда думал, что омега спит. Однажды Илья проснулся ночью и услышал, как альфа, прижимаясь щекой к его животу, шепчет: «ты там не бойся, мы тебя ждем». В больницу они ехали на машине. Илья смотрел в окно, провожая взглядом мокрые после ночного дождя улицы. Город только просыпался, первые лучи солнца золотили крыши домов, и в этом свете все казалось каким-то особенно чистым и новым. В кабинете их встретила та же врач, что и в первый раз, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и спокойными руками. Она улыбнулась, увидев их. — Вы вдвоем? — А как иначе? — удивился Петр, — я теперь везде с ним. Врач рассмеялась, а Илья покраснел и толкнул мужа локтем в бок. — Ложитесь, — кивнула врач Илье на кушетку, — посмотрим на вашу принцессу. Омега стянул кофту, забрался на кушетку. Петр, как всегда, сел рядом, взял его за руку. Ладонь у него была теплая, чуть влажная — волновался, хотя старался не подавать виду. Холодный гель коснулся кожи, и Илья вздрогнул. Врач водила датчиком по животу, что-то помечая на экране, и через несколько секунд на мониторе появилось изображение. — Вот, — сказала она, обводя пальцем силуэт, — можете смотреть. Илья смотрел на экран и не мог отвести взгляда. Там, в черно-белой ряби, лежала их дочка. Настоящий ребенок с головкой, ручками, ножками. Она шевелилась, поворачивалась, и Илья видел, как она прижимает кулачок к лицу, как открывает рот. — По параметрам все отлично. Вес, рост, все органы в порядке, — врач вписывала данные в электронную карточку, параллельно озвучивая их родителям. Она нажала кнопку, и принтер рядом зажужжал, выплевывая снимок. Врач оторвала ленту, протянула Петру. — Первое фото для альбома. Альфа взял снимок и смотрел на него так, будто это было не черно-белое пятно, а величайшее произведение искусства. — Дай посмотреть, — попросил он. Петр повернул снимок к нему. Илья увидел тот же силуэт — девочка лежала, поджав ножки, и на ее лице застыло что-то похожее на улыбку. В коридоре Петр все еще держал снимок в руках, разглядывая его под разными углами. — У нее твой нос, — сказал он вдруг. — Там носа не видно. — Видно, — Петр ткнул пальцем в размытое пятно в центре лица. Илья закатил глаза, но улыбнулся. Петр аккуратно, будто боясь помять, положил снимок во внутренний карман куртки туда, где обычно носил важные документы.

***

Петр объявил о начале сбора сумки в роддом в субботу утром, разбудив Илью громким шуршанием пакетов. Совсем страх потерял. — Ты что делаешь? — простонал Илья, зарываясь лицом в подушку. За окном только начинало светать, и даже кот, обычно встававший с первыми лучами, спал в ногах кровати, свернувшись калачиком. — Собираю вещи, — бодро ответил Петр. Он уже успел сходить в душ, надеть любимую серую толстовку и теперь стоял посреди спальни с распечатанным списком из интернета. — Тебе рожать скоро, Илюш, пора готовиться. — Я спать хочу, — проворчал омега, натягивая одеяло на голову. — Роды могут начаться в любой момент, — Петр говорил противным тоном лектора, зачитывающего важную информацию. — Все-то ты знаешь, — вздохнул Илья, понимая, что уснуть уже не получится. Он сел на кровати, потирая глаза. Живот нависал над коленями огромным шаром, в котором последние дни что-то активно двигалось, не давая покоя ни днем, ни ночью. Петр протянул ему кружку с ромашковым чаем — уже привычный утренний ритуал, от которого Илья перестал отказываться. — Поучаствуешь? — спросил Петр, кивая на разложенные на полу пакеты. — А у меня есть выбор? — Нет. Илья вздохнул и, опираясь на протянутую руку, поднялся. В последние недели даже простые движения давались с трудом — центр тяжести сместился настолько, что ходить по прямой стало настоящим искусством. Петр всегда оказывался рядом, когда Илья вставал, когда шел в ванную, когда спускался по лестнице. Омега сначала возмущался, потом привык, а теперь уже и не представлял, как иначе. На кухонном столе уже были разложены вещи: детские распашонки, пеленки, маленькие носочки, которые Илья держал в руках и каждый раз умилялся их крошечному размеру. Петр действовал по списку, аккуратно складывая все в большую сумку. — Ты уверен, что нам нужно столько? — спросил Илья, наблюдая, как Петр утрамбовывает в сумку третью по счету пару ползунков. — В интернете пишут, лучше взять больше, чем меньше. — В интернете много разного пишут, не верить же всему подряд. Петр всегда был таким — въедливым, дотошным, когда дело касалось важных вещей. Он готовился к ролям, которые ему предстояло играть: сначала к роли мужа, теперь — отца. Илья вспомнил, как одиннадцать лет назад Петр так же серьезно изучал все тонкости отношений между альфами и омегами, потому что «я должен знать, как тебе будет лучше». Тогда Илья посмеялся над ним, а потом понял, насколько сильно ему повезло выбрать этого человека. — ...и зарядка для телефона, — закончил Петр, оглядывая проделанную работу. — Все. Кажется, все. Он с довольным видом отошел на шаг, оценивая результат. Илья подошел ближе, заглянул в сумку и вдруг заметил в боковом кармашке что-то желтое. — Это что? — спросил он, вытаскивая пластиковую морду с нарисованными глазками. Петр замялся. — На удачу. — Петь, мы это обсуждали. Илья хотел возразить. Хотел сказать, что это глупо, что тащить в роддом дурацкий чехол для банана — это перебор, что альфа слишком сентиментален. — Ладно, — сказал он, засовывая чехол обратно. Он подошел, обнял Илью со спины, положил подбородок на плечо. Руки легли на живот, и внутри тут же кто-то толкнулся то ли в знак согласия, то ли просто напоминая о себе. — Она слышит нас? — спросил Петр тихо. — Говорят, что да. — Здравствуй, маленькая, — сказал Петр, обращаясь к животу. — Мы тут собираем твои вещи. Скоро встретимся. Илья прикрыл глаза, чувствуя тепло его рук и мерные движения малышки внутри.

***

К тридцать пятой неделе Илья возненавидел собственную кровать. Нет, не так. Кровать была прекрасна: широкая, с ортопедическим матрасом, который Петр выбирал специально под его беременность. Проблема была в том, что спать на ней было невозможно. Живот мешал лежать на спине. На боку тоже, потому что дочка внутри решала, что настало время для вечерней гимнастики. Илья ворочался с одного бока на другой, подкладывал подушку под спину, потом под живот, потом снова убирал. Петр спал рядом, иногда просыпался, гладил его по плечу и бормотал что-то успокаивающее, но даже это не помогало. В три часа ночи Илья сдался. Он сел на кровати, обхватил руками живот и просто сидел, глядя в темноту. — Не спится? — раздался сонный голос Петра. — Не спится. — Что сделать? — Не знаю, — Илья вздохнул. — Может, почитаешь? Петр помолчал, потом сел, включил торшер. Свет был мягким, приглушенным, и в нем комната казалась уютной и безопасной. — Что почитать? — спросил он. — Не знаю. Что-нибудь. Петр взял с тумбочки книжку про беременность — ту самую, с картинками, которую купил еще в самом начале. Открыл на закладке, начал читать. — На тридцать пятой неделе плод весит около двух с половиной килограммов и достигает сорока пяти сантиметров в длину. Ребенок продолжает набирать вес и активно двигаться, хотя пространства для маневров становится все меньше. — Это я и без книжки знаю, — проворчал Илья. — Омега может испытывать дискомфорт в области таза, — продолжал Петр, делая вид, что не слышит, — а также страдать от бессонницы и ночных судорог. — Я не страдаю, а наслаждаюсь жизнью. — Рекомендуется спать на левом боку, подкладывая подушку между коленями. — Я сплю на левом боку, и у меня все равно все болит. Петр закрыл книгу и посмотрел на него. — Хочешь, я сделаю массаж? Илья хотел сказать, что не надо, что он просто посидит и все пройдет. Но вместо этого кивнул. Петр подполз ближе, начал медленно разминать ему плечи. Пальцы у него были сильные, но движения мягкие и осторожные. Он спускался по спине, останавливался на пояснице, надавливал, круговыми движениями разгонял застоявшуюся кровь. Илья почувствовал, как напряжение начинает уходить. — Ложись, — сказал Петр. Илья лег на бок, и Петр пристроился сзади, обнял, положил руку на живот. Внутри кто-то толкнулся, и Петр улыбнулся в темноте. Петр открыл книгу, начал читать дальше. Голос у него был низкий, спокойный, слова лились ровно, без запинок. Илья слушал и чувствовал, как веки тяжелеют. Рука Петра на животе была теплой, дыхание ровным, и все это вместе — голос, тепло, ночная тишина — убаюкивало. Он проваливался в сон и последнее, что почувствовал, как Петр тихо закрыл книгу и поцеловал его в плечо.

***

Илья знал, что Петр что-то задумал, потому что последние три дня альфа возвращался с работы позже обычного, пах краской и чем-то еще, а на вопросы отвечал загадочным: «Сюрприз». — Если ты там клеишь обои с бананами, я разведусь, — предупредил Илья, когда альфа в очередной раз ускользнул в детскую, закрыв за собой дверь. — Не подглядывай! — крикнули из-за двери. Илья вздохнул и остался на диване, поглаживая живот. Дочка внутри ворочалась, устраиваясь поудобнее, и омега разговаривал с ней, чтобы не скучать. — Твой папа там что-то колдует, — сообщил он, — надеюсь, ничего страшного. Из-за двери доносился шум, потом музыка какой-то старый плейлист, который Петр слушал, когда занимался домашними делами. Илья узнал песню, под которую они когда-то танцевали на кухне в три часа ночи, потому что не могли уснуть. Тогда они только начали жить вместе. Через час дверь открылась. Петр стоял на пороге, раскрасневшийся, в старой футболке, перепачканной чем-то белым, и с таким видом, будто только что выиграл чемпионат. — Все, можно заходить. Илья поднялся медленно, опираясь на спинку дивана. Петр тут же оказался рядом, подхватил под локоть. — Я сам. — Знаю, но я все равно помогу. Они пошли по коридору, и Илья чувствовал, как сердце начинает биться чаще. Петр открыл дверь в детскую, отступил в сторону. Илья замер на пороге. Комната, которая еще неделю назад была просто пустым помещением с голыми стенами, теперь стала другой. Стены были выкрашены в мягкий светло-зеленый цвет тот самый, фисташковый, о котором Петр говорил еще несколько месяцев назад. На одной из стен были наклеены обои с деревьями: березки с зелеными листьями, маленькие птички, ежик под кустом. В углу стояла белая кроватка с балдахином из тонкой ткани, рядом комод, на котором аккуратно лежали сложенные вещи для будущего ребенка. На полу мягкий ковер с длинным ворсом, на котором можно будет ползать. Илья медленно прошел в комнату, оглядываясь. Все было сделано с такой любовью, с таким вниманием к деталям, что у него перехватило дыхание. — Как тебе? — спросил Петр сзади, в голосе его слышалась неуверенность, будто он боялся, что Илье не понравится. Илья хотел сказать что-то вроде «хорошо» или «мне нравится», но вместо этого почувствовал, как по щекам текут слезы. — Эй, — Петр подошел, обнял со спины, — ты чего? — Ничего, — всхлипнул Илья. — Все хорошо. Просто… это все. — Тебе правда нравится? — Нравится, — Илья вытер слезы тыльной стороной ладони. Илья развернулся в его руках, обнял, прижался щекой к его груди. Футболка пахла краской и Петром тем самым, родным, от которого теперь не тошнило, а хотелось вдыхать и вдыхать.

***

На тридцать девятой неделе Илья перестал ходить, он стал перемещаться. Медленно, плавно, переваливаясь с ноги на ногу, как пингвин. Петр, глядя на него, каждый раз улыбался, почти смеясь, но делал вид, что кашляет. — Я вижу, — сказал Илья, поймав его взгляд, — ты смеешься надо мной. — Ни в коем случае. Они проводили дни в каком-то странном, замедленном ритме. Илья спал до обеда, потом ел, потом снова спал. Петр работал из дома, поглядывая на него, и каждые полчаса спрашивал, не началось ли. — Если начнется, я скажу, — отвечал Илья. — Ты скажешь сразу? — Сразу. Петр кивал, возвращался к ноутбуку, но через десять минут снова спрашивал. Вечером они смотрели старые записи соревнований. Илья лежал на диване, положив ноги на колени Петру, и комментировал каждый прыжок, каждую ошибку, каждое удачное приземление. — Вот здесь я чуть не упал, — говорил он, показывая на экран. — Видишь? Лезвие соскользнуло, но я успел сгруппироваться. — Помню, — отвечал Петр, — думал у меня сердце на лед выпрыгнет вместо всех мягких игрушек. Они замолчали. На экране закончилась запись, пошли титры. Илья зевнул, потянулся и тут же замер, потому что живот сжался. — Что? — Петр напрягся. — Ничего, ложная. — Уверен? — Уверен. — Илья подождал, пока напряжение отпустит, и выдохнул.

***

Это случилось в четыре утра, когда за окном было еще темно, а фонари во дворе горели ровным желтым светом. Илья проснулся от того, что низ живота словно сжали огромные тиски. Он открыл глаза, прислушался к себе. Боль нарастала, потом отпустила, и в тот же момент он почувствовал, как по ногам потекла теплая жидкость. — Петь, — сказал он спокойно, — кажется, пора. Альфа спал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в его плечо. Он не проснулся сразу, как обычно, может, сказалась усталость последних недель, постоянное напряжение ожидания. — Петь, — повторил Илья громче и тряхнул его за плечо. Петр открыл глаза. Посмотрел на Илью, на его лицо, на мокрую простыню. И в следующую секунду он уже сидел на кровати, полностью проснувшийся, с широко распахнутыми глазами. — Сейчас, — сказал он, и голос у него был ровный, собранный. — Я все взял, сумка в коридоре. Ты можешь идти? — Могу, — Илья сел, пережидая очередную схватку, — только помоги встать. Петр подхватил его под руку, помог подняться. Илья облокотился на него, чувствуя, как ноги дрожат. Не от страха, а от напряжения. Они вышли в коридор. Петр накинул на Илью куртку, помог с обувью. Сам натянул джинсовку, схватил сумку, ключи. Когда они вышли во двор, и ночной воздух обжег лицо холодом, альфа открыл дверь машины, помог Илье сесть. Омега смотрел в окно на пустые ночные улицы, на светофоры, которые горели зеленым, будто специально для них. Схватка накатила снова, и он задышал глубоко и размеренно, как учили на курсах. Петр протянул руку, сжал его пальцы. — Все будет хорошо, — в эти слова хотелось вложить слишком много всего, — ты справишься. — Мы справимся, — Илья сжал его руку в ответ. Машина ехала по ночному городу, и в салоне было тепло и спокойно. Впереди их ждал роддом, схватки, боль, и самый главный день в их жизни.