Банан со смыслом

Из роддома их выписывали под вечер. Илья сидел в кресле-каталке, прижимая к груди свёрток, в котором спала Майя, и чувствовал себя самозванцем. Ему казалось, что сейчас кто-то подойдёт и обязательно скажет: «Извините, произошла ошибка, вы не можете быть родителями, ведь абсолютно ничего не знаете». Петр рядом нёс огромный пакет с вещами и всё время поглядывал то на Илью, то на дочку. И у него был вид человека, который боится дышать, чтобы ненароком не разрушить хрупкое счастье. — Ты как? — спросил он в сотый раз за последние полчаса. — Нормально, — ответил Илья и сам не узнал свой голос. Тихий, какой-то выцветший, будто он разучился говорить громко, пока лежал в палате и боялся разбудить дочку. — Поехали уже. Машина пропахла феромонами и кофе — Петр, видимо, выпил целый термос, пока ждал. Илья устроился на заднем сиденье рядом с автокреслом, в которое они с невероятными усилиями водрузили Майю. Дочка спала, сморщив носик, и была такой маленькой, что Илья побаивался на неё даже смотреть. — Домой, — сказал альфа, трогаясь с места. Дом встретил их тишиной и последними солнечными лучами. На кухонном столе стояли цветы — Илья не знал, когда Петр успел их купить. Кот, рыжий нахал, вышел в коридор, понюхал нового члена семьи, от которого доносились незнакомые звуки, и с выражением глубочайшего презрения ушёл обратно на кухню. — Проходи, — Петр засуетился, пододвигая стул, расчищая место. — Садись, я сейчас... — Петь, прекрати, — устало сказал Илья. — Просто поставь люльку сюда. Он сел на диван и сразу потянулся к сумке, где лежала бутылочка для смеси. Омега грудью не кормил, зато заранее выбрал смесь, посоветовавшись с педиатором. Ребёнок будет сыт, а это самое главное. Илью не волновали все стереотипы, касающиеся этой темы. Петр уже грел воду, доставал стерилизованную бутылочку, насыпал порошок. Двигался быстро и уверенно — за те три дня, что Илья лежал в палате, альфа научился готовить смесь с закрытыми глазами. — Готово, — он протянул бутылочку, проверив температуру на запястье. Илья взял, осторожно поднёс к губам Майи. Дочка, почуяв запах, тут же открыла рот и начала жадно есть. Илья смотрел на маленькое личико, на прикрытые глазки, на крошечные пальчики, которые сжимались в кулачки, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Любовь, страх и ответственность — всё вместе, в одном комке, который не проглотить и не выдохнуть. — Она ест, — тихо сказал Петр, выглядывая из-за его спины. — Ест, — подтвердил Илья. — Она такая маленькая. — Родители говорили, я был ещё меньше. — Не может быть. Илья улыбнулся краешком губ. Петр сел рядом, но оставаясь на расстоянии — не прижимался, не дышал в затылок. Просто смотрел. В его взгляде было что-то благоговейное, от чего у Ильи сжималось сердце. — Не могу насмотреться. — На что? — На вас. Илья хотел огрызнуться, но не успел — Майя зачмокала быстрее, и все мысли разбежались.

***

Одна из следующих ночей стала испытанием, к которому Илья, как ни странно, готовился, но всё равно провалился. Майя спала в люльке рядом с кроватью. Всё было, как в книжках: положить на спинку, не класть игрушки, не укрывать слишком тёплым одеялом. Илья проверил температуру в комнате, влажность, надел на дочку ползунки на кнопочках и даже включил ночник — мягкий, приглушённый свет, чтобы не натыкаться на мебель и беречь мизинцы. Петр лёг рядом, обнял его со спины, уткнулся носом в затылок. От него пахло настоящим успокоением. — Спи, — шепнул альфа, — я рядом. Илья закрыл глаза. Через пять минут открыл, потому что Майя заворочалась. Ещё через десять — заплакала. Сначала тихо и жалобно, потом все громче и громче. Илья вскочил раньше, чем успел подумать. Схватил дочку на руки, прижал к груди, зашептал что-то бессвязное. Майя не унималась. Он проверил подгузник — сухо. Взял бутылочку, приготовленную с вечера, — она съела немного и снова заплакала. Поносил по комнате — не помогает. Петр сел на кровати, взлохмаченный, сонный, но глаза уже открыты. — Что делать? — Не знаю. Массаж? Говорят, помогает, или тёплую пелёнку, или... Они перепробовали всё. Илья уже не соображал, что делает. Он чувствовал, как по лицу текут слёзы — от бессилия, от страха, от того, что он не понимает, чего хочет его собственный ребёнок. — Дай мне, — сказал Петр, осторожно забирая Майю. — Я сам, — попытался возразить Илья, но руки не слушались. — Знаю, что сам. Но сейчас дай. Петр взял дочку на руки, прижал к себе вертикально, чтобы животик грелся о его грудь, и начал ходить. Медленно, мерно, напевая что-то без слов. Илья сидел на кровати, сжимая в руках край одеяла, и смотрел, как в тусклом свете ночника Петр двигается по комнате — туда-сюда, туда-сюда. Большой, сильный альфа, а в руках держит крошечный свёрток так бережно, потому что их дочь была общим сокровищем. Майя постепенно затихла. Всхлипнула раз, другой, потом замолчала и закрыла глаза. — Спит, — шепнул Петр. — Кажется. Он осторожно, боясь дышать, положил её в люльку. Илья выдохнул, но расслабляться не спешил — вдруг снова заплачет. Но Майя спала. — Иди ложись, — сказал Петр, подходя к нему. — Я посижу. — Тебе на работу завтра. — Я возьму отгул. — Не надо, я справлюсь. — Илья. — Петр сел рядом, взял его за руку. — Ты сейчас смотришься не очень хорошо. Когда ты в последний раз спал больше трех часов подряд? Илья хотел ответить, что неважно, что он справится, что он спортсмен, он не имеет права разваливаться от одного бессонного ребёнка. Но вместо этого заплакал. Слезы пришли сами, без спроса. Громкие, некрасивые всхлипы, которые он не мог сдержать. Он закрыл лицо руками и чувствовал, как Петр обнимает его, прижимает к себе, гладит по спине. — Тшш, — шепчет альфа. — Ничего страшного, ты просто устал. — Я не... — Илья всхлипывает в его плечо. — Я должен. Я должен всё уметь. Ухаживать, успокаивать, вставать по ночам, а я даже понять не могу, чего она хочет. Она плачет, а я стою и не знаю, что за родитель из меня такой... — Самый лучший, — перебивает Петр твёрдо. — Ты самый лучший папа для нашей дочки, и ты не должен знать всё сразу. Никто не знает. — Ты не... — Я не омега, — заканчивает за него Петр. — Но я твой муж и отец. И мы справимся вместе. Слышишь? Илья поднимает голову. Смотрит в лицо Петра осунувшееся, с тенями под глазами, но спокойное. В этом спокойствии нет ничего показного. Альфа просто говорит то, что думает, и верит в это так сильно, что Илья начинает верить тоже. — А ты не злишься? — спрашивает Илья, шмыгая носом. — На что? — Ну... Я тебя не бужу, пытаюсь сам, а потом всё равно не справляюсь, и ты просыпаешься, и помогаешь, и... — Илья. — Пётр берёт его лицо в ладони, смотрит в глаза. — Ты серьёзно думаешь, что я буду злиться из-за того, что ты не будишь меня ночью? Из-за того, что ты пытаешься быть героем, хотя не обязан? — Ну... — Я злюсь только на то, что ты не даёшь мне помочь. Что ты думаешь, будто должен тащить всё один. Мы команда, помнишь? Одиннадцать лет уже. Ничего не изменилось. Илья смотрит на него и чувствует, как внутри отступает паника. Не полностью, не до конца — она свёртывается в комок где-то в груди и ждёт своего часа. Но сейчас, в эту минуту, рядом с Петром, она не властна. — Ладно, — выдыхает он. — Ладно. — Иди спать, — Петр целует его в лоб. — Я покараулю. — А если она проснётся? — Я разбужу тебя покормить. Обещаю. Илья смотрит на него недоверчиво, но сил спорить нет. Он ложится, натягивает одеяло до подбородка и закрывает глаза. Петр сидит рядом, на краю кровати, и Илья чувствует его тепло даже сквозь ткань. Он проваливается в сон почти мгновенно, и последнее, что слышит — тихое дыхание Петра и где-то далеко за окном шум ночного города.

***

Утром — Илья не знает, сколько времени, потому что часы слились в бесконечную ленту — он просыпается от того, что кто-то гладит его по плечу. — Илюш, вставай, кормить надо, — голос Петра тихий и мягкий. Илья открывает глаза. За окном уже светло — солнце пробивается сквозь шторы. Он не понимает, сколько проспал, но чувствует себя почти человеком. Майя лежит на руках у Петра, хнычет, вертит головой. Альфа выглядит помятым — волосы торчат в разные стороны, на щеке отпечаток от подушки (он что, спал сидя?), глаза красные, но улыбается. — Ты не спал? — хрипит Илья, садясь. — Спал немного. Она просыпалась два раза, я давал пустышку, она засыпала обратно. Но сейчас уже голодная. Илья берёт дочку, прижимает к себе. Пётр протягивает уже готовую бутылочку тёплую и свежеприготовленную. Майя хватает её маленькими ручками неуклюже, но с такой серьёзностью, что обоим становится смешно, и начинает жадно есть, довольно причмокивая. — Ты... — Илья замолкает, подбирая слова. — Ты сидел с ней всю ночь? — Не всю. Часа три, может, четыре. Я же сказал, я буду помогать. Илья смотрит на него и не знает, что сказать. В голове вертится: «Зачем? Я же мог сам. Ты и так устаёшь. Я не должен тебя нагружать». Но почему-то не говорит. Потому что в груди разливается что-то тёплое, что-то огромное, от чего хочется плакать снова. Но теперь не от усталости, а от благодарности. Петр улыбается, садится рядом, обнимает их обоих — Илью и Майю, которая продолжает сосредоточенно пить смесь. От альфы пахнет сном и кофе, и это так по-домашнему, что у Ильи перехватывает дыхание. — Ничего, — говорит Петр в его макушку. — Мы только начали. Привыкнем.

***

Через несколько дней Илья ловит себя на мысли, что Петр делает что-то невероятное, но при этом совершенно обыденное. Он не совершает подвигов — просто каждый день делает то, что нужно. Утром, пока Илья кормит Майю из бутылочки, Петр готовит завтрак. Не спрашивает «что ты хочешь?» — просто ставит перед ним тарелку с тем, что можно есть одной рукой: бутерброды, омлет или йогурт. Илья даже не замечает, как съедает всё до крошки. Днём, когда Майя спит, Петр заставляет Илью идти в душ. Стоит под дверью, пока омега моется, и кричит: «Ты там не уснул?» — потому что альфа успел начитаться разных историй о том, как омеги получали травмы из-за недосыпа и усталости. Ночью Петр просыпается от каждого писка Майи быстрее, чем Илья. Он не ждёт, пока омега вскочит — сам поднимается, проверяет подгузник, укачивает, а если нужно кормить, аккуратно будит Илью и уже держит наготове бутылочку с тёплой смесью. — Ты не устаёшь? — спрашивает Илья однажды вечером. Они сидят на диване, Майя спит в люльке рядом. — Устаю, — честно отвечает Пётр. — Но это приятная усталость. Не такая, как после работы, когда ничего не чувствуешь, а такая... будто есть зачем. — Я не понимаю, как ты это делаешь, — признаётся Илья. — У тебя получается. Ты знаешь, что делать. А я постоянно боюсь. — Я тоже боюсь, — Петр поворачивается к нему. — Каждый раз, когда беру её на руки, думаю: «А вдруг я сделаю больно? Вдруг неправильно держу? Вдруг она выскользнет?». Но потом смотрю на неё, и страх уходит. — Почему? — Потому что она наша дочь. И я не могу позволить себе бояться так сильно, чтобы это мешало должным образом позаботиться о ней. Илья смотрит на него долгим взглядом. На этого человека, которого знает одиннадцать лет. Который когда-то боялся признаться в любви, топтался на месте, не решался подойти. И который сейчас, с тёмными кругами под глазами и взъерошенными волосами, выглядит самым надёжным человеком на планете. — Ты изменился, — говорит Илья. — Давно? — За эти дни. Стал... я не знаю. Твёрже, что ли. — Просто появилось то, за что я готов горло перегрызть, — Пётр улыбается, но в улыбке нет шутки. — За вас.

***

Однажды, кажется, шла уже третья неделя, хотя Илья давно сбился со счёта, происходит то, что он запомнит надолго. Майя плачет уже час. Илья перепробовал всё: кормил, менял подгузник, носил на руках, делал массаж, включал белый шум, пел песни. Ничего не помогает. Дочка заходится в крике, краснеет, выгибается, и Илья чувствует, как внутри него что-то ломается. Он садится на пол в детской, прижимая Майю к груди. В этот момент в комнату входит Петр. Он ничего не говорит. Не спрашивает «что случилось?». Не предлагает помощь. Просто садится на пол рядом, забирает у Ильи Майю, и начинает говорить. — Слушай, мелкая, — его голос низкий и спокойный, — ты чего раскричалась? Папа твой устал. Видишь? Ты его замучила совсем, а он старается, молодец. Давай маленько помолчим, а? Майя икает, но крик стихает до всхлипов. — Так-то лучше, — продолжает Петр. — А то мы тут все на нервах. Папа плачет, ты плачешь, кот вон забился под диван. Мне одному за всех отдуваться? Он качает дочку, и та постепенно затихает, утыкается носом в его грудь, закрывает глаза. Пётр переводит взгляд на него. — Ты как? — Всё в порядке, — Илья вытирает лицо рукавом. — Уже нормально. — Мы тут вдвоём. Если тебе плохо — скажи. Если не можешь — покажи. Я пойму, — Петр протягивает свободную руку, сжимает его пальцы. — Ты и так понимаешь, — шепчет Илья. — Даже когда я молчу. Альфа ничего не отвечает. Просто сидит на полу в детской, обнимая их обоих, и смотрит, как Майя спит, а Илья понемногу успокаивается.

***

Илья помнил этот день как в тумане. Майя почти не спала всю ночь — что-то болело, она особенно громко кричала, и Илья бегал между детской и кухней, грел воду, менял подгузники, давал капли, которые советовал врач. Петр несколько раз просыпался, пытался помочь, но Илья отгонял его, с уже привычной мантрой: — Спи, я сам. Завтра на работу. Петр не спал. Он лежал с открытыми глазами, слушал, как Илья ходит по коридору, как Майя плачет, как омега тихо ругается сквозь зубы. Но не вставал — потому что знал, что если встанет, Илья воспримет это как вторжение и замкнётся ещё сильнее. К утру Майя наконец уснула. Илья положил её в люльку, выпрямился, а вот мир вокруг качнулся. — Ничего, — сказал он себе шёпотом. — Просто не выспался. Он пошёл на кухню, чтобы приготовить смесь про запас. Руки дрожали. Он насыпал порошок в бутылочку, взял графин с кипячёной водой и вдруг понял, что не помнит, сколько ложек уже положил. — Одна? Две? — пробормотал он, глядя на белый порошок на дне бутылочки. Он попытался сосредоточиться. Три ложки на сто пятьдесят миллилитров, это же элементарно. Но цифры плыли перед глазами, и Илья чувствовал, как пол под ногами становится зыбким. Майя заплакала. — Сейчас, сейчас, — сказал он, торопливо доливая воду. Он встряхнул бутылочку, капнул на запястье. Кажется, нормально. Пошёл к дочке, взял её на руки. Она кричала, и этот крик резал по нервам, заставлял сердце биться быстрее, а мысли — путаться. — На, ешь, — он сунул бутылочку ей в рот. Майя сделала несколько глотков и закашлялась. — Тёплое? — Илья проверил ещё раз. Вроде тёплое. Она снова взяла бутылочку, снова закашлялась, выплюнула соску и закричала громче. — Что не так? — Илья кричал на неё в ответ. — Чего ты хочешь?! Майя продолжала плакать. Илья чувствовал, как внутри нарастает что-то горячее, вязкое, как кипяток под кожей. Он не понимал, что происходит. Он делал всё правильно. Почему не получается? Почему она плачет? Почему он не может её успокоить? — Да замолчи ты! — вырвалось у него. И он сам испугался своего тона. Майя замолчала на секунду — от неожиданности, наверное, — а потом закричала с новой силой. А Илья почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он не помнил, как опустился на пол. Как прижал дочку к груди и заплакал. Как дрожал всем телом, чувствуя себя самым ничтожным существом на планете. Как шептал «прости, прости, прости» в её макушку. Он не знал, сколько прошло времени — минута, пять, десять. Вдруг дверь детской открылась. Пётр стоял на пороге. Без слов, без вопросов. Он видел всё: Илью на полу, Майю на его руках, слёзы на его лице. Он подошёл, осторожно забрал дочку. Майя всхлипнула раз, другой, потом прижалась к отцовской груди и замолчала. Пётр не говорил ничего особенного — просто держал её, покачивал, дышал ровно. И этого хватило. А потом он сел на пол рядом с Ильей. — Дыши, — сказал он тихо. — Просто дыши. Илья дышал. Всхлипывал, вытирал нос рукавом, но дышал. — Я не справляюсь, — выдохнул он. — Я не знаю, что делать. Я пытаюсь, но... — Ты не должен справляться один, — Пётр свободной рукой обнял его за плечи, прижал к себе. — Мы уже это обсуждали. — Я не умею иначе. — Научишься. — А если я не смогу? Пётр посмотрел на него. В его глазах не было осуждения — только тихая, спокойная уверенность. — Тогда я сделаю это за нас обоих, пока ты не сможешь снова. Мы команда, Илья. Команда не ломается от того, что один игрок устал. Илья закрыл глаза. Ему хотелось верить. Он знал, что Петр не врёт, никогда не врал. Но внутри всё ещё сидел страх: если он отпустит контроль, если позволит альфе взять на себя слишком много, то что от него останется? Он не сказал этого вслух. Просто кивнул.

***

Прошло ещё несколько дней. Илья понемногу учился доверять. Он всё ещё просыпался по ночам, но теперь, когда Петр говорил «ложись, я сам», он не спорил. Он ложился и спал. Чувствовал себя утром человеком, который может здраво мыслить, без слипающихся глаз и боли в теле. Петр брал Майю на прогулки: сначала короткие, час-полтора, потом всё дольше. Илья оставался дома, успевал сделать дела, принять душ, просто посидеть в тишине. Однажды он выглянул в окно и увидел, как Петр идёт по двору с коляской. Альфа что-то рассказывал Майе — жестикулировал, показывал на деревья, на ворону, которая сидела на скамейке. Илья не слышал слов, но видел, как альфа улыбается. И внутри стало так тепло и спокойно, что он сам улыбнулся. Когда Петр вернулся, Илья встретил его в коридоре. — Ну как? — спросил он, забирая Майю из коляски. — Отлично. Мы с ней договорились, — серьёзно сказал Пётр. — О чём? — Что она будет спать по ночам, а то папа устаёт. — И она согласилась? — Пока нет, но мы работаем над этим. Илья засмеялся. Впервые за долгое время легко, свободно и без усталости, давящей на плечи. Петр посмотрел на него и вдруг обнял, прижимая к себе вместе с Майей. — Я скучал по твоему смеху, — сказал он тихо. — Да? А я что переставал смеяться? — Перестал, но теперь, кажется, снова начинаешь. Илья уткнулся носом ему в плечо и подумал: «Я одиннадцать лет любил этого человека, а сейчас, кажется, люблю ещё сильнее. И пугает, как много места он занимает в моём сердце и как спокойно от того, что он есть.»