Тройной турианский сэндвич

      Офис СБЦ на Цитадели. Ночь.       Гаррус откинулся в кресле, глядя в потолок — серый, ребристый, с мигающим датчиком пожарной сигнализации, который никто не чинил уже полгода. Ещё одна ночь. Ещё одна смена. Ещё одна стопка отчётов, которые никто не прочитает — даже он сам, если честно.       На столе остывала кружка с декстро-кофе — он сделал первый глоток часа три назад и так и не допил. Жидкость давно стала комнатной температуры, на поверхности образовалась маслянистая плёнка, пахло дёгтем и горечью. Вкуса уже не вспомнить, как и того, зачем он вообще здесь.       Где-то в вентиляции надрывно гудел вентилятор — звук, от которого никуда не деться. Тусклый свет мониторов высвечивал пылинки, танцующие в воздухе, и его собственное отражение в погасшем экране — усталое, с красными глазами, с мандибулами, которые подрагивали от напряжения, которого никто не видел.       «Отец был бы доволен», — подумал он с горечью. «Сын в СБЦ. Надёжно. Скучно. Безопасно. И абсолютно бесполезно».       Отец, который сорок лет прослужил в этой системе. Который верил, что порядок важнее амбиций. Который убил в сыне всё, что могло бы стать великим, — и даже не заметил этого.       «А ведь мог бы…» Он отогнал эту мысль. Бесполезно. Спектры — не для него. Спектры — это для тех, кто рождён быть наверху. Для таких, как Сарен. Как Найлус. А он — просто копейщик. Офицер патруля. Тот, кто смотрит на экраны и ждёт утра.       Он перевёл взгляд на мониторы системы наблюдения. Десятки камер по всей Цитадели — слепые глаза, которые видят всё, но никогда ничего не меняют. Пустые коридоры, редкие прохожие, автоматические двери, открывающиеся и закрывающиеся впустую. Обычная рутина. Такая же серая, как стены. Такая же бессмысленная, как его жизнь.       На одном из экранов мелькнуло движение. Гаррус лениво увеличил изображение — камера в коридоре, ведущем к офисам Совета. Но там никого. Тени. Игра света. Оптический обман, рождённый усталостью.       «Спать пора», — подумал он и уже хотел переключить, но рука замерла.       Камера в офисе Спектров. Там, где хранятся отчёты и тактические карты. Там, где никогда не бывает посторонних. Там, где сейчас…       Он моргнул. Картинка не исчезла.

***

      Найлус Крайк лежал на широкой панели, заменяющей стол — холодный металл под спиной, гладкий, как лёд, безжалостный, как всё в этой комнате. Без брони. В мертвенном свете дежурных ламп турианская анатомия казалась высеченной из обсидиана и стали — резкие грани, острые углы, хищная плавность линий. Пластины блестели от пота, влажного, липкого, въедливого; мандибулы приоткрыты — он тяжело дышал, но не от боли.       Сарен Артериус нависал над ним. Он тоже без брони — только кожа, пепельная в полумраке, и мышцы, перекатывающиеся под ней как стальные тросы. Его глаза — бледные, почти белые — неотрывно смотрели на лицо Найлуса, ловя каждую реакцию, каждую дрожь, каждую тень эмоции. Движения жёсткие, ритмичные — как отбойный молоток, как сердцебиение хищника перед броском. То, как он держал бёдра партнёра, не оставляло сомнений — он главный.       — Ты хотел знать, что такое настоящая служба, Крайк? — голос Сарена низкий, опасный, с отчётливой вибрацией субвокалов, от которой, кажется, дрожал воздух. — Смотри.       Найлус вскрикнул — не больно, а скорее удивлённо. Его рука сжалась на собственном… Гаррус не сразу понял, что именно он видит. А когда понял — замер, вцепившись в подлокотники кресла.       Сарен перехватил руку Найлуса, сжал сильнее, помогая, направляя — жест собственника, жест повелителя, который знает, что ему принадлежит.       Камера фиксировала всё. Каждую деталь. Каждое движение. Каждую вибрацию мандибул.

***

      Гаррус смотрел на экран. Внутри него боролись долг и что-то другое — тёмное, липкое, настойчивое. Долг требовал отвернуться. Долг требовал сообщить. Долг требовал… но рука уже не слушалась. Пальцы вцепились в подлокотники так, что костяшки побелели.       Он оглянулся. В офисе никого — только ряды пустых столов, только тусклый свет дежурных ламп, только тихий гул вентиляции, который обычно убаюкивал, а сейчас бил по нервам, как набат. Только он. Только экран. Только ритм, который он невольно ловил — каждой клеткой, каждой вибрацией мандибул.       «Это неправильно…»— пронеслось в голове. — «Я должен выключить. Я должен…»       Его дыхание сбилось — рваное, частое, горячее. Мандибулы начали мелко подрагивать — турианский признак сильного возбуждения, который невозможно скрыть, невозможно подавить. Он знал, что это неправильно. Он знал, что за этим последует стыд, тяжёлый, как бетонная плита. Но…       Рука опустилась ниже.       Он не отводил взгляда от экрана. Смотрел, как Сарен двигается в Найлусе. Как Найлус выгибается, теряя контроль. Как их тела сливаются в едином ритме — жёстком, глубоком, неумолимом.       «Я ненавижу себя», — подумал он, но рука двигалась в том же ритме.       Его собственная рука. Его собственный стыд. И это невыносимое, жгучее удовольствие, от которого нельзя отказаться. Которое разъедает изнутри, но останавливаться не даёт.       На экране — кульминация. Сарен замер, запрокинув голову, — хищник, насытившийся добычей. Найлус вскрикнул — коротко, сдавленно, почти жалобно. Их субвокалы слились в одну низкую, вибрирующую ноту, которая, кажется, прошла сквозь стены, сквозь экран, сквозь него самого.       Гаррус сжал зубы, чтобы не застонать. Он кончил почти одновременно с ними, вжимаясь в кресло, пытаясь не издать ни звука — только дрожь, только сбитое дыхание, только бешеный стук сердца, от которого, кажется, вибрировали стёкла.       Тишина. Только гул вентиляции и его сбитое дыхание.       Он смотрел на свои руки. На экран, где двое спектров уже приходили в себя — Сарен отстранялся, Найлус сползал со стола. На лужицу на полу у своих ног.       Он выключил монитор. Опустил голову на руки. В темноте офиса его дыхание звучало оглушительно громко — как дыхание загнанного зверя.       — Что ты наделал, Вакариан?       Ответа не было. Только гул вентиляции и стук собственного сердца, которое, казалось, никогда больше не будет биться ровно.       Он сидел так до утра. Не в силах пошевелиться. Не в силах забыть. Не в силах перестать хотеть увидеть это снова.       Когда первые лучи искусственного рассвета Цитадели проникли в офис, залив стены болезненно-жёлтым светом, он наконец поднял голову. Посмотрел на погасший экран. И понял: теперь он — часть их тайны. И она будет жечь его изнутри вечно.

***

      Коридоры Цитадели. Утро после ночи.       Гаррус шёл по коридору. Обычный патруль. Люди, турианцы, азари сновали туда-сюда — чужие лица, чужие жизни, чужие заботы. Кто-то нёс бумажные пакеты с завтраком, кто-то говорил по коммуникатору, кто-то просто смотрел в пол, как и он сам. Декстра-кофе в руке — он пил автоматически, не чувствуя вкуса, не чувствуя даже температуры. Глаза красные, веки тяжёлые — он не спал. В голове — зацикленный повтор того, что он видел ночью. Кадры, ритм, субвокалы, которые до сих пор звучали в ушах, как навязчивая мелодия.       «Этого не было», — убеждал он себя уже в сотый раз. — «Это сон. Монитор сломался. Я переутомился.»       Но тело помнило. Мандибулы начинали вибрировать при каждом воспоминании. И это было хуже всего — эта мелкая, предательская дрожь, которую нельзя контролировать, нельзя спрятать.       Он сделал глоток кофе — горький, отвратительный. Как и всё этим утром.       Вдруг толпа расступилась.       Из-за поворота вышли двое.       Сарен. Идёт первым. Броня сидит идеально — ни пылинки, ни царапины. Осанка — будто позвоночник заменили стальным прутом. Взгляд холодный, уверенный, слегка надменный. Настоящий спектр. Ни намёка на то, что несколько часов назад он… Гаррус сглотнул. …был совсем в другой позе.       За ним, на полшага позади, — Найлус. Тоже в идеальной форме. Тоже с идеальной выправкой. Только глаза… в них мелькало что-то, что Гаррус заметил лишь потому, что смотрел слишком внимательно. Какая-то тень. Воспоминание? Удовлетворение? Усталость? Или просто блики света — он не знал.       «Он выглядит так, будто…» Гаррус не дал мысли закончиться.       Они приближались.       Гаррус почувствовал, как его мандибулы начали вибрировать. Мелко. Почти незаметно. Но для турианца это — открытая книга. Это выдаёт волнение. Страх. Возбуждение? Он сам не знал. Он вообще ничего не знал в эту секунду.       «Смотри в пол. Смотри в стену. Смотри куда угодно.»       Он уставился в кофе.       Но краем глаза увидел, как взгляд Сарена скользнул по нему.       Всего секунда. Короткий взгляд. Скользящий. Но Гаррус почувствовал его каждой клеткой. В этом взгляде не было ничего — или было всё? Сарен видел его насквозь? Знал, что он был там? Знал, что он видел? Знал, что он…       …участвовал.       Сердце Гарруса колотилось где-то в горле, тяжёлыми, болезненными толчками.       Сарен прошёл мимо. Даже не замедлился. Его взгляд уже был устремлён вперёд, на новые дела, на новые миссии. Найлус следовал за ним, не поднимая глаз. Они исчезли в толпе, будто ничего не было.       Гаррус остался стоять посреди коридора.       Кофе в руке остыл окончательно. Мандибулы всё ещё вибрировали, и он не мог их унять — как не мог унять мысли.       — Ты в порядке, Вакариан? — раздался голос сзади.       Гаррус вздрогнул, едва не расплескав содержимое стаканчика. Обернулся. Коллега из соседнего отдела смотрел на него с лёгким беспокойством, приподняв бровь.       — Да, — выдохнул Гаррус. — Всё нормально. Ночь тяжёлая.       Коллега кивнул и ушёл, растворившись в толпе.       Гаррус сделал глубокий вдох. Выдох. Заставил себя идти дальше.       Но теперь он знал. То, что было ночью, — не сон. И Сарен… Сарен смотрел на него. Знал ли он? Или просто заметил нервного офицера и забыл через секунду?       Гаррус не знал. И это сводило с ума.       — Ну и что ты наделал, Вакариан? — прошептал он одними губами, входя в лифт. — Что теперь делать будешь?       Двери закрылись с тихим шипением. Лифт поехал вниз. А в голове всё ещё крутились кадры, ритм и этот взгляд — ледяной, пустой, но отчего-то прожигающий насквозь.       Он прислонился к стене лифта, закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встали они — двое на столе, ритм, субвокалы, и его собственная рука, двигающаяся в том же ритме. Холод металла, влажный звук, его собственное дыхание — всё вернулось.       — Дурак, — выдохнул он. — Какой же ты дурак.       Лифт мягко остановился. Двери открылись. Гаррус вышел в коридор, где его ждали очередные отчёты. Очередная смена. Очередная ночь.       Но теперь всё было иначе.       Он нёс в себе тайну. И она жгла изнутри.