От прилива до отлива

Три дня. Три дня ледяной пустоты, которая была хуже прежней. Потому что теперь в ней витал призрак её чая на столе, её смеха, её голоса, произносящего его имя. Призрак-дементор в углу был тише, будто удовлетворённый. Сытый его отчаянием. На четвёртый день, когда даже тени от поленьев в камине казались ему обвинением, Драко встал. Не думая. Как-то неожиданно легко подхватил костыли, поднялся и двинулся к двери. Он шёл не извиняться. Извиняться — значило признать, что он был неправ. А он был прав. Она переступила черту. Но… но кричать? Швырять её вещи? Гнать прочь так, словно она была последней служанкой, осмелившейся разбить фамильный сервиз? «Я перегнул палку» — это было максимальным признанием, на которое он был способен. Ему нужно было… увидеть её. Просто увидеть. Убедиться, что она всё ещё здесь, в этом проклятом месте. Что мост, который он сам поджёг, может быть, ещё не рухнул окончательно. Драко не постучал. Дверь её коттеджа была приоткрыта, скрипя на ветру. Странно. Гермиона не из тех, кто забывает запереться. Возможно, вышла на минуту. В их климате оставлять дверь открытой крайне неразумно. Хорошо хоть, в этой деревне относительно безопасно в плане преступности. По крайней мере, так заверили Драко в местном пабе. — Грейнджер? — хрипло позвал он, переступая порог. Тишина. В маленькой гостиной пахло её мылом, книгами и дымком из камина. На столе лежала открытая книга, рядом — остывшая кружка. Порядок. Но её не было. Парень сделал ещё шаг внутрь, и тут из узкого коридорчика, ведущего, видимо, в спальню и ванную, донёсся звук шагов по влажному полу и скрип двери. Он медленно, немного неловко обернулся. И время остановилось. Она вышла из душа. Всё её тело было окутано лёгким паром. На ней было лишь одно — небольшое белое полотенце, обёрнутое вокруг груди и едва доходящее до середины бёдер. Влажные каштановые кудри, тяжёлые и тёмные, были собраны в беспорядочный пучок на макушке, отдельные пряди прилипли к шее и плечам. Она одной рукой придерживала полотенце, а другой вытирала шею уголком другого, меньшего по размеру. Девушка замерла, увидев его. Глаза расширились, губы приоткрылись от шока. Но не от страха. От изумления. А он… не мог оторвать взгляда. Мозг, отвыкший от чего-либо, кроме боли и гнева, вдруг включился с безумной, обжигающей ясностью. Он видел её. Не Гермиону Грейнджер, всезнайку. Не проект, не спасительницу. Женщину. Полотенце обтягивало мягкий изгиб груди, оставляя открытыми плечи и ключицы — изящные, острые. Кожа на них горела румянцем от горячей воды, покрытая миллионом крошечных капелек. Он никогда не думал, что у неё может быть такая… нежная кожа. Линия талии — уже, чем он представлял, плавно переходящая в округлость бёдер, которые полотенце лишь подчёркивало. Ноги… длинные, стройные, мокрые, с каплями воды, скатывающимися по икрам. Сильные ноги. Не кукольные. Живые. Её поза — слегка ссутулившись от неожиданности, одна нога чуть впереди для баланса — была неестественной и поразительно, дико притягательной. Внутри у него что-то оборвалось и тут же вспыхнуло жарким, грубым, физическим осознанием. Волна тепла, совершенно неуместного, ударила в низ живота. Он давно — так давно, что уже забыл, каково это — не смотрел на женщину так. Не оценивал линии тела, не чувствовал этого глупого, животного притяжения. Думал, эта часть его умерла вместе со всем остальным. Оказалось, нет. Она просто спала. И проснулась сейчас, не вовремя, некстати, дико и неудержимо. Так… непредвиденно. Его взгляд, почти против его воли, скользнул вверх по её телу, жадно впитывая детали, и… … наткнулся на руку. На ту руку, что придерживала полотенце. На внутренней стороне предплечья, отчётливо выделяясь на влажной, покрасневшей коже, был шрам. Надпись. Неровная, уродливая, вырезанная.  «Грязнокровка». Весь жар, всё это внезапное, ослепляющее вожделение испарилось. Как будто его окунули в ледяную воду Чёрного озера зимой или в более близкое сейчас неприветливое море. Время не просто остановилось — оно рухнуло. Драко видел эту руку. Он видел её тогда, в зале Мэнора. Видел, как его тётя склонилась над ней. Слышал её крики. Он стоял там. В тени. В ужасе. В беспомощности. И ничего не сделал. Этот шрам… он был здесь, на её коже, пока она стояла перед ним почти обнажённая. Он был частью её. Частью той истории, которая привела его сюда, в этот дом. Той истории, где он был на другой стороне. Желание сменилось острой, тошнотворной тоской. Обо всем, что было потеряно. О невинности, которой у них никогда не было. За простотой, где можно было видеть в женщине только женщину, а не ходячее напоминание о собственных грехах и общих ранах. Малфой смотрел на шрам и собственное тело, секунду назад тёплое и живое, снова стало холодным, чужеродным. Он снова был калекой, стоящим на костылях в чужом доме. Она что-то сказала. Её губы шевельнулись. Но он не слышал. Звук вернулся только когда девушка резко, сгорбясь, отступила назад в коридор, исчезнув из виду, и дверь в ванную с глухим стуком захлопнулась. Только тогда Драко выдохнул. Воздух обжёг лёгкие. Он стоял посреди её тихой комнаты, чувствуя, как по его лицу разливается жар стыда, а внутри — леденящая пустота, теперь приправленная горьким осадком чего-то, что могло бы быть, но никогда уже не будет. Или будет, но только через тернии этой самой надписи, через горы его вины и её боли. Драко повернулся и вышел. Тихо. Не дожидаясь, пока она вернётся. Ему нечего было сказать. И слишком многое нужно было переварить. Тело, которое он увидел. И шрам, который никогда не забудет. Два образа, слились  воедино в его голове, создавая новую, невероятно сложную и мучительную картину под названием «Гермиона». … Когда дверь душа открылась, первым чувством был мгновенный, ослепляющий шок. Холодный воздух коттеджа ударил в разгорячённую кожу, но это было ничто по сравнению с ударом от присутствия в её жилище. Его высокой, угловатой фигуры, застывшей посреди её маленького мирка, как чёрный обелиск. Затем — волна дикого, всепоглощающего стыда. Не просто смущения от наготы. Это был архаичный, животный стыд раскрытой уязвимости. Она была в одном полотенце. Мокрые волосы, босые ноги, пар, поднимающийся от кожи. Она не была готова. Не была защищена ни одеждой, ни ролью сиделки, ни даже званием спасительницы. Она была просто телом. А он весь стал взглядом. И этот взгляд… Она почувствовала его на себе, физически. Он не просто смотрел. Оценивал. Это был не взгляд врага или союзника. Это был… мужской взгляд. Напряжённый, тяжёлый, скользящий по её плечам, груди, бёдрам, ногам с медленной, почти осязаемой интенсивностью. Воздух между ними сгустился, наполнившись чем-то густым, электризующим и пугающе новым. В её сознании пронеслись обрывочные, панические мысли: «Боже, полотенце слишком короткое. Оно сейчас сползёт? Почему он здесь? Что ему нужно? Он смотрит на меня… как…». И тут же, сквозь шок и стыд, пробился крошечный, предательский шип интереса. Где-то в глубине, под всеми слоями рациональности, её тело откликнулось на этот взгляд. Кожа под его вниманием загорелась иначе, не от пара. В груди ёкнуло что-то тёплое и смущающее. Она увидела, как его глаза, эти пепельные, мёртвые глаза, ожили. В них вспыхнул незнакомый огонь — не гнева, не боли. Что-то голодное. И это её не просто напугало. Это… взволновало. Оно длилось мгновение. Прекрасное и ужасное. А потом его взгляд упал на её руку. На шрам. И всё изменилось. Девушка увидела, как огонь в его глазах погас. Не постепенно, а словно захлопнулась ставня. На смену пришло что-то другое — узнавание, а потом — леденящая пустота, смешанная с таким острым, таким знакомым ей чувством — виной. Его лицо побелело. Вся та напряжённая, животная энергия, что висела в воздухе, испарилась, оставив после себя тяжёлый, холодный пепел памяти. В этот момент её собственные чувства перекрутились в тугой, болезненный узел. «Как он смеет приходить без предупреждения! Видеть меня так!» – накатывал защитный гнев. Глубокое унижение. Шрам. Он увидел шрам в этот самый интимный, уязвимый момент. Эта метка грязнокровки теперь лежала между ними не как абстрактное воспоминание о войне, а как физическая часть её обнажённого тела, которую он только что рассматривал. Щемящая жалость… к нему. Потому что в его погасшем взгляде она прочитала не отвращение к шраму. А его собственную боль. Боль человека, который был там. Который помнил. И для которого этот шрам стал не символом, а зеркалом, отражающим его вину и беспомощность. Внезапно Гермиона поняла, что её нагота — не самое уязвимое, что было в этой комнате. Его лицо в тот миг было открытой раной. Странное, искажённое разочарование. Мимолётное, мгновенное. Потому что тот жгучий, новый взгляд, полный чисто физического интереса, исчез. И его исчезновение оставило после себя не облегчение, а пустоту. Как будто дразнящий миг какой-то другой, нормальной жизни — где она может быть просто женщиной, а он — просто мужчиной — рассыпался, столкнувшись с грубой реальностью их прошлого. Девушка не слышала, что он сказал, если он вообще что-то говорил. Инстинкт самосохранения заставил отступить, резко захлопнуть дверь. Она прислонилась спиной к холодному дереву, сердце бешено колотилось где-то в горле. Теперь она чувствовала всё одновременно: ледяной холод от мокрого тела, жар стыда на щеках, дрожь в коленях, странную пульсацию там, где секунду назад лежал его взгляд, и тяжёлую, знакомую тяжесть — вес шрама, их общей истории, всего, что делало простой момент влечения невозможным. Он увидел её. Настоящую. Не героиню, не огромный мозг, не сиделку. Женщину со шрамом. И она увидела в его глазах сначала желание, а потом — приговор.