От прилива до отлива

Глухой стук захлопнувшейся двери ванной отозвался в тишине коттеджа, как выстрел. Гермиона стояла, прислонившись к двери, слушая, как сердце пытается вырваться из груди. Стыд, гнев, смущение, щемящая жалость — всё это кружилось в ней вихрем. А потом пришло острое, ясное понимание: он уйдёт. Снова. На этот раз — навсегда. И всё, что только что вспыхнуло и тут же погасло в его глазах, так и останется невысказанным призраком между ними. «Нет. Чёрт возьми, НЕТ!» Она накинула на мокрое тело шёлковый халат — тёмно-синий, почти чёрный, холодный шёлк мгновенно прилип к влажной коже, подчеркнув каждый изгиб. Он уже был у входной двери, его рука тянулась к ручке. Спина была напряжённой, плечи подняты к ушам — поза человека, жаждущего раствориться. — Не смей уходить! — её голос прозвучал хрипло, не её собственный. Гермиона не кричала. Шипела, как разъярённая кошка, обожжённая смесью унижения и отчаянной решимости. Малфой обернулся. Его лицо было маской из гранита и пепла. Но она уже подбежала, перекрывая ему путь к двери. Босые ступни встали на холодный пол прямо перед его костылями. — Раз пришёл — говори, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. Её грудь вздымалась под тонким, мокрым от капель шёлком, который обрисовывал каждую выпуклость, напряжённые от холода и трения ткани соски, каждую линию тела, как вторая кожа. Она не думала об этом. Вся её ярость и растерянность были направлены на него. — Ты же хотел мне что-то сказать. Говори! Драко попытался отвести взгляд, но не смог. Его глаза, словно против его воли, снова прилипли к ней. Но теперь не с той голодной оценкой, что была минуту назад. Теперь в них была агония. Он видел не просто тело. Видел последствия. Шёлк, прилипший к влажной коже, был в тысячу раз откровеннее полотенца. Видел очертания её груди, линию талии, тень между бёдер. И каждый этот намёк жёг его, смешиваясь в голове с уродливым шрифтом на её руке. — Я… — его голос сорвался. Сделал шаг назад, но спина упёрлась в дверь. Отступать было некуда. И тут она совершила ошибку. Или шаг через последнюю черту. В ярости, в отчаянии, чтобы не дать ему сбежать, схватила его за предплечья. Её пальцы — тёплые, влажные от невытертой воды — впились в ткань его рубашки, чувствуя под ней напряжённые мускулы. Он вздрогнул всем телом, будто от удара током. — Гермиона… — голос был хриплым шёпотом, полным предупреждения и мольбы одновременно. Но она не отпускала. Приблизилась ещё на полшага. Теперь между ними было не больше восьми дюймов. От неё пахло горячей водой, её мылом и чем-то неуловимо другим — чистым, женским, опасным теплом. Влажные пряди волос касались его. Шёлк халата на груди едва не коснулся рубашки. Девушка смотрела на него, всё ещё обозлённая, сбитая с толку, требуя ответа. Она не понимала. Не понимала, что её близость, её прикосновения, этот намёк на обнажённое тело под шёлком — всё это было для него пыткой. Не сладкой. А горькой, невыносимой. Потому что пробуждало в нём не только желание, но и острое, режущее осознание всего, что ему недоступно. Его беспомощности. Его уродства. Его вины. Каждый нерв в его теле кричал одновременно «хочу» и «не смей». — Отпусти, — просипел он, пытаясь вырваться, но её хватка была цепкой. Тело предавало его — там, где её пальцы впивались в его руки, кожа горела. Там, где её дыхание доставало, бежали мурашки. — Не отпущу, пока не скажешь! — тряхнула его за руки, и от этого движения халат распахнулся ещё шире, открывая глубокий вырез и мокрую кожу у основания горла. Драко зажмурился, лицо исказилось гримасой настоящей физической муки. — Ты не понимаешь… — выдавил он из себя. — Ты не понимаешь, что делаешь. Уйди. Но она не уходила. Стояла, дыша ему в лицо, её тело — живой, тёплый, манящий маяк в двух шагах от его личной бездны. Требовала слов, не осознавая, что сама своим присутствием, своей наготой, своей живостью говорит ему больше, чем любые слова. Она напоминала ему, что он всё ещё мужчина. И что он — калека. Что он может хотеть. И что он не может иметь. В этом стоянии у порога, в её неотпускающих руках, в шёпоте его имени на её губах, было всё – невысказанная ярость за вторжение, смущённое влечение, груз общей боли и абсолютная, детская растерянность двух людей, которые не знали, как быть друг с другом. Ни как врагами, ни как друзьями, ни как тем, что начало робко пробиваться сквозь лёд между ними. Они застыли в этом болезненном, электризующем равновесии, где каждый вдох был и вызовом, и признанием, и невыносимой близостью. — Ты не понимаешь, что делаешь, — выдавил Драко, и в его голосе уже слышалось не предупреждение, а тревожный звон надвигающейся бури. Дыхание стало частым, прерывистым. Он попытался оттолкнуть её, но её хватка и его неустойчивость на костылях только нарушили хрупкий баланс. Воздух, который секунду назад был густым от напряжения, вдруг стал для него жидким, неспособным заполнить лёгкие. Знакомое лезвие паники вонзилось под рёбра, сжимая грудную клетку. Звон в ушах, сужающийся туннель зрения. Драко отшатнулся, костыль соскользнул, и он бы рухнул на пол, если бы не её руки, вцепившиеся в него уже не в гневе, а в испуге. — Драко! Всё её смущение и ярость испарились, сменившись чистой, отточенной до автоматизма реакцией. Девушка подхватила его, взяв на себя часть его веса, и, борясь с его почти бессознательным сопротивлением, потащила к узкому дивану у камина. Он тяжело рухнул на подушки, пальцы впились в грудь, в горло, пытаясь разорвать невидимую удавку. Лицо было искажено чистым животным страхом, глаза закатились, смотря в пустоту. Гермиона действовала быстро, без раздумий. Сбросила его плащ на пол, дрожащими пальцами расстегнула верхние пуговицы рубашки, потом ещё, обнажив бледную кожу груди и шеи, чтобы ничто не мешало дышать. — Слушай меня! Дыши! — она кричала ему в лицо, хлопая по щеке, но он её не слышал. Взгляд был где-то там, в памяти, где стены смыкались, а воздуха не было. И тогда, в отчаянии, поняв, что все её методы — счёт, перечисление предметов — не работают, потому что он не слышит, Гермиона сделала единственное, что пришло в голову, чтобы вернуть его сюда. Чтобы дать ему точку опоры, якорь в настоящем, который был бы ощутим, груб, реален. Она наклонилась и прижала свои губы к его. Это был не поцелуй. Это был удар током, акт отчаяния, попытка передачи жизни из своих лёгких в его. Грубый физический шок. Драко замер. Он вздрогнул всем телом. Глаза, полые от паники, резко сфокусировались на её лице в сантиметре от своего. Он почувствовал. Влажность её ещё мокрых губ. Тепло. Запах её кожи, мыла, её. Паника не отступила. Она превратилась. Ледяной ужас, сжимавший горло, взорвался внутри него яростным, тёмным, физическим ответом. Это была не благодарность. Это была злость. Бешеная, всепоглощающая злость на неё, на себя, на эту ситуацию, на её губы, которые осмелились сделать это, когда он был так слаб. С секундной задержкой его тело отреагировало прежде разума. Рука, которая только что сковывала грудь, впилась в её мокрые волосы у затылка. Не ласково. Жёстко, почти болезненно. Малфой притянул её обратно к себе, углубив поцелуй уже с силой, с яростью, с горьким вкусом отчаяния. Это был не ответ, а захват. Контратака. И тогда, ломая её, ломая себя, желая напугать, оттолкнуть, показать всю уродливую правду о том, что она пробудила, прижал её всем телом. Прижал так, чтобы она через тонкий шёлк халата и расстёгнутую рубашку почувствовала его. Жёсткую, неумолимую линию возбуждения, впившуюся ей в бедро. Демонстрацию того самого животного желания, которое смешалось с паникой и теперь вырвалось наружу в таком сыром, неприкрытом виде. Хотел, чтобы ей стало страшно. Чтобы она почувствовала отвращение. Чтобы отпрянула от этой грубой, неуместной, калечащей мужественности, которая была ему теперь доступна только как инструмент агрессии и боли. Он разорвал поцелуй, дыхание, всё ещё частое, било ей в лицо. Глаза горели уже не паникой, а вызовом и ненавистью — к ней, к себе, к своему телу, которое предало его именно сейчас. — Довольна? — прошипел он, голос был хриплым от нехватки воздуха и ярости. — Вот что ты делаешь. Вот что ты получаешь. Таково твоё исцеление, Грейнджер? Это то, чего ты хотела? Он не отпускал её, держа в железной хватке, прижимая к себе так, чтобы каждый её вдох напоминал ей о том, что она натворила. О том, что между ними теперь лежало не только общее прошлое, но и это — жгучее, неконтролируемое, опасное настоящее. … Паника. Это был приступ паники. Когда он начал задыхаться, Гермиона попыталась не заразиться этим. Она была в ярости, уязвлена, растеряна, он застал её врасплох. Но сколько в её жизни было ситуаций, к которым она была совершенно не готова? Её собственные эмоции — гнев, смущение, растерянность — испарились в одно мгновение. Заменил их чистый, холодный адреналин спасателя. Мозг переключился в режим «угроза жизни». Не его жизни — жизни того хрупкого баланса, что они выстроили. В его закатившихся глазах, в хриплом, беспомощном поиске воздуха она увидела стихийное бедствие, которое нужно остановить.  Захлёстывает страх не справиться, потерять его обратно в ту пустоту, из которой только что вытащила. Её руки действовали сами: тянули, укладывали, расстёгивали пуговицы. Мысли были острыми и простыми: «Воздух. Ему нужен воздух. Почему он не дышит?». Когда её голос, прикосновения не доходили, накатила волна беспомощной ярости — на него, на его травму, на собственную некомпетентность. В этом отчаянии, родился инстинктивный, абсолютно иррациональный порыв. Поцелуй не был продуман. Это был акт физического вторжения в его кошмар, попытка пробить брешь в стене паники чем-то настолько однозначно-реальным, настолько здесь-и-сейчас, что это невозможно игнорировать. Нежность? Нет. Это был шоковая терапия. В её голове мелькнуло: «Почувствуй это. Почувствуй, что ты здесь. Со мной». И вместе с этим — мимолётный, дикий страх: «А если он оттолкнёт? Если станет хуже?». Его ответный захват ошеломил. Это было не возвращение поцелуя. Это был захват в плен. Боль от его пальцев, впившихся в её затылок, была яркой, цепляющей как якорь. Его губы, ответившие с яростью, а не с нежностью, обожгли. В этот момент паника изменила форму. Страх за него сменился острым, личным испугом. Но не желанием убежать. А ошеломлённым осознанием силы, которую она в нём разбудила. Силы не физической — силы отчаяния, превращённого в действие. А потом она почувствовала. Через шёлк халата, через ткань его брюк — твёрдый член, впивающийся ей в бедро.  Волна жара ударила в лицо, в живот, смешавшись с ледяным ужасом. Это было не абстрактное «влечение». Это была грубая, физиологическая правда, предъявленная ей как обвинение. Стыд — дикий, всепоглощающий. Не только за свою наготу, но и за то, что её тело откликнулось. Между ног пробежала предательская тёплая волна, короткая и пугающая. Смущение, переходящее в растерянность. Она вызвала это? Своим поцелуем? Своей близостью?  «Он… он хочет меня? Так? Сейчас? В этом… в этом состоянии?» И тут же — острая, режущая жалость. Потому что в его глазах, когда он оторвался, она увидела не желание, а тотальную ненависть. К ней. К себе. К своему телу, которое «предало» его, выдав реакцию, которую он не мог контролировать. Она поняла. Это не было предложением. Это было наказанием. Демонстрацией самого уродливого, что в нём теперь было: желания, смешанного с болью и яростью, и абсолютной невозможности его реализовать по-другому. Грусть, вина и щемящая близость. Когда он прошипел свои слова, её охватила тяжёлая, усталая грусть. Ярость ушла. Осталась глубокая, изматывающая печаль от того, как всё сложно, как всё искалечено. И вина. Да, вина. Потому что он был прав. Она полезла туда, куда не следовало. Своим «спасением», своим поцелуем она спровоцировала эту бурю. Но под всем этим, в самом глубоком слое, куда Гермиона боялась заглядывать, было ещё кое-что.  Тягостное, опасное чувство близости. Не романтической. А обнажённой. Они стояли на краю чего-то тёмного и реального. Он показал ей свою самую уродливую, сырую правду — панику, ярость, неуправляемую физиологию. И она, своим поступком, показала ему свою — отчаяние, готовность на всё. Они разделили нечто постыдное и настоящее. И теперь Гермиона не могла отстраниться, не могла снова надеть маску спасительницы. Потому что он держал её так, чтобы она чувствовала всё. И она чувствовала. Тело, запутавшееся и напуганное, чувствовало его.