От прилива до отлива

Все дни взятой ими паузы Драко терзал тупой, животный страх. Выйти? На люди? С ней? Его мысли метались, как пойманные в мышеловку: «Все будут смотреть. На костыли. На меня. На нас вместе. Это безумие. Зачем я согласился? Она пожалеет, увидит, какой я жалкий на самом деле, не в этой своей лаборатории, а среди нормальных людей». Каждый шаг по тропинке к пабу отдавался в висках глухим стуком: «Сбежать. Сейчас же. Сказать, что плохо. Но... она смотрит. В её глазах нет жалости. Есть... вызов. Чёрт с ней». Первые минуты были адом. Шум, запахи, чужие взгляды — всё било по незажившим нервам. Он сидел, вцепившись в костыль, мысленно строя стены: «Не смотреть ни на кого. Дышать. Просто дышать. Она что-то говорит. Про якоря. Ответить. Хотя бы кивнуть». А потом — её смех. Звук ударил его, как тёплый солнечный луч после долгой зимы. Неожиданный. Непривычный. И он, сам не понимая как, улыбнулся в ответ. Внутри что-то дрогнуло и ослабло. «Она смеётся. Со мной. Не над моей немощью, а над моей шуткой. Это... почти нормально». Пиво, горькое и тёплое, помогло. Он начал слышать не просто шум, а музыку. Видеть не просто толпу, а детали: морщинки у её глаз, когда она смеётся, как облизывает палец от жира с пирога. Мысли стали медленнее, спокойнее: «Я... сижу в пабе. Ем. Говорю. Это не сон. И она здесь. И это... неплохо». Когда подошли те трое, первой мыслью был ледяной ужас. Старый, знакомый. «Они видят. Они знают. Сейчас начнётся». Но потом он услышал слова. «Хромоножка». «Настоящий мужик». И ужас взорвался. Взрывом былой, малфойской ярости, которую он давно считал умершей. Это была не злость за себя. Это было нечто более глубокое, инстинктивное. «Она. Они обращаются к ней так. В её присутствии. Считают, что я не могу... что я не...». Его рука сжала кружку сама собой, прежде чем мысль успела оформиться. Действие было чистым, первобытным рефлексом защиты. «Не смейте. Не смейте её трогать. Не смейте портить этот вечер. Он, блять, мой!». Бросок кружки. Удар. В момент броска мысли исчезли. Было только чистое действие. Потом — вспышка боли в скуле, и мир накренился. Падая, он не думал: «Я проиграл». Он думал: «Я отвлёк их от неё?». И когда Драко поднимался, видя её испуганное лицо над собой, в нём не было стыда. Было дикое, пьянящее ощущение: «Я дрался. Вступился. Пусть неудачно. Пусть меня побили. Но я был не тенью. Я был... мужчиной. Пусть на костылях. Но мужчиной». Адреналин пел в крови громче любой боли. Позже, в аптеке, стоя в сторонке, наблюдая, как она, вся сосредоточенная, с нахмуренными бровями, выбирает мази, он чувствовал странное, щемящее тепло в груди. «Грейнджер делает это для меня. Не потому что должна. Она... заботится». Мысль была одновременно пугающей и сладкой. Он ловил её взгляды, украдкой бросаемые на него, и видел в них не жалость, а озабоченность. И ещё что-то... уважение? От этого его собственное сердце билось чаще. «Она видит не только калеку. Она видит того, кто бросил кружку». А затем – это идиотское падение в лужу. Первое ощущение — ледяной шок. Потом — абсолютный, сюрреалистичный абсурд. Всё это: драка, его «героизм», её забота — и вот теперь они сидят в грязи, как два дурака. И это было так нелепо, так чудовищно не соответствовало пафосу минувшего, что его прорвало. Хохот вырвался сам, хриплый и надрывный. И когда Грейнджер засмеялась в ответ, в этом совместном, грязном, мокром безумии стёрлось всё — остатки напряжения, неловкость, груз прошлого. В луже они были на равных. И это было освобождением. Когда она вышла в его халате, слишком длинном для неё, открывая хрупкие ключицы и мокрые каштановые пряди у шеи, его мысли споткнулись. «Она в моей одежде. В моём доме. Пахнет моим мылом». Это было интимнее любого прикосновения. Он чувствовал себя одновременно хозяином и захватчиком в собственном пространстве. И это волновало. Её пальцы на его коже были тёплыми, осторожными. Боль от прикосновения к ссадине была ничтожной по сравнению с тем буйством, которое её близость вызывала в нём. Драко зажмурился, пытаясь взять под контроль дыхание, но оно сбивалось. Каждое её движение, каждый вдох, который он чувствовал так близко, разжигал внутри костёр. А потом почувствовал, как его тело, предательское, живое тело, отзывается на её близость самым прямым, самым недвусмысленным образом. Паника нахлынула мгновенно. «Нет. Только не это. Не сейчас. Не опять. Она увидит. Испугается. Отпрянет». Малфой уже был готов броситься в извинения, в самоуничижение, чтобы отгородиться, защитить её от этого проявления своей... немощи? Нет, не немощи. Желания. И тогда она сказала это. «Это не животное. Это человек. Живой человек». Её слова не осудили. Они приняли. Они назвали его реакцию не позорным срывом, а доказательством жизни. Взгляд, который он встретил, был не испуганным. Он был... тёплым. Глубоким. Признающим. В этой тишине, под треск огня, Драко Малфой понял одну простую и страшную вещь: он не хочет, чтобы это заканчивалось. Ни паб, ни драка, ни лужа, ни эти её пальцы на его щеке. Он хочет этого хаоса, этой боли, этого смеха, этого тепла. Хочет жить. И, кажется, он хочет жить рядом с ней. Мысль была настолько огромной и новой, что в ней не было места даже для страха. Только для тихого, изумлённого предвосхищения того, что будет дальше. … Предвкушение, смешанное с тревогой. Вдруг он откажется? Гермиона чувствовала себя дурой. Может, стоило проговорить, что это будет не свидание? А что, блин, это будет? Деловая встреча? Все эти дни она была как натянутая струна. Отпустило лишь, когда получила его согласие. Когда Гермиона вела его по тёмной тропинке к пабу, сердце билось как-то непривычно часто — не от страха, а от… новизны. Как… двое людей. В её груди будто поселилась стая трепетных, тёплых мотыльков. Первые минуты она ловила каждый его взгляд, каждый жест. «Ему неудобно? Костыли мешают? Люди смотрят?». Она чувствовала себя одновременно хозяйкой положения и ужасно неуклюжей. Но потом, с первым глотком эля, пошло расслабление. Пахло пивом, деревом и жареной рыбой — простые, земные запахи. И странно, но в них было успокоение. Когда он наконец фыркнул на её аргумент про магловскую музыку, а потом улыбнулся — той самой, робкой, неотёсанной улыбкой — в её груди что-то перевернулось. Это было похоже на маленькую победу. Не над ним. Над той тьмой, в которой он жил. Она поймала себя на мысли: «Он красивый. Когда оживает». И тут же — укол стыда: «Не сейчас. Не думай об этом». Но тепло от этой мысли осталось, приятное и непослушное. Когда подошли те трое, первой реакцией был леденящий гнев. Чистый, без примесей. Как будто её территорию, хрупкий, только что созданный мир разрушили грязными сапогами. Но потом, когда крупный парень назвал его «хромоножкой», гнев сменился на что-то острое и защитное. Она уже собиралась встать, сказать что-то резкое, использовать магию, наплевав на всё, но… Его реакция. Он двинулся. Не сжался, не отпрянул. В его тихом «убирайся» прозвучала такая сталь, что у неё перехватило дыхание. А потом — этот дикий, отчаянный бросок кружкой. Гермиона увидела не калеку, пытающегося защититься. Она увидела Драко Малфоя. Надменного, язвительного, готового сокрушить того, кто посмел его унизить. Только сейчас в этой готовности не было прежней жестокости. Была ярость. Честная, мужская ярость из-за… неё? Да, из-за неё тоже. От этого сознания по спине побежали мурашки, и в горле встал комок — не от страха, а от чего-то огромного и незнакомого. Удар. Звук кулака, встретившегося с его скулой, отозвался в ней физической болью. Он упал. Но он бился. Не сдался. В его глазах, когда Малфой поднимался с её помощью, не было стыда за поражение. Там горел огонь. И это был самый живой огонь, который она видела в нём с самого начала. Её руки слегка дрожали, когда она перебирала тюбики в аптеке. Внутри всё кипело от адреналина и остаточной ярости, но на поверхности царила холодная, хирургическая собранность. Нужны мази. Нужно обезболивающее. Бинты. Она вела диалог с фармацевтом на автомате, а сама чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжёлый, изучающий. И это чувство — что за ней наблюдают, что о ней беспокоятся, что она нужна кому-то вот так, практически, — было мучительно сладким. Оно наполняло её теплом от макушки до пят. Шок от ледяной воды, проникшей под одежду до кожи, когда они возвращались домой. Потом — абсурд. Чистейший, сюрреалистичный абсурд. Они, только что пережившие почти что героическую драму, теперь сидят по уши в грязи. И когда он начал смеяться — этот хриплый, надрывный, почти истерический звук — её собственное напряжение лопнуло. Гермиона смеялась, давясь водой, и чувствовала, как вместе со смехом уходит весь ужас, вся неловкость, весь груз последних недель. В этой луже они были равны — оба мокрые, грязные, беспомощные и нелепые. И в этом была какая-то освобождающая правда. В его доме, после душа, облачённая в его халат, который пах им — сосной, морем и чем-то ещё, сугубо мужским, — девушка чувствовала себя одновременно уязвимой и ужасно… дома. Ткань была мягкой, старой, и она куталась в неё, как в кокон. Зажигая камин, ловила себя на мысли, что делает это не как гость, а как хозяйка. Это было странно и пугающе правильно. Когда он вышел из душа, вид его — мокрые волосы, простая футболка, открытый, беззащитный взгляд — ударил её волной нежности, такой острой, что стало трудно дышать. Красивый даже со свежим синяком. Мужественный, без маски высокомерия. Когда Гермиона касалась его лица, пальцы помнили каждый шрам на его груди, но теперь они изучали новую рану — свежую, полученную почти что в её честь. Прикосновения к его горячей коже были одновременно правильными, невинными и… запретными. Она чувствовала подушечками пальцев малейшую дрожь, пробегавшую по его челюсти. Слышала, как учащается дыхание. Видела, как сужаются его зрачки, когда её взгляд скользил вниз. И её собственное тело откликалось — трепетом в животе, лёгким головокружением, внезапной сухостью во рту. В тот момент, когда она увидела его реакцию под тонкой тканью штанов, мир сузился до размеров этой комнаты, до треска поленьев, до пространства между её коленями на полу и его креслом. Стыд? Нет. Его не было. Было лишь острое, жгучее осознание. Осознание того, что эта физическая реакция — не предательство, не уродство. Это был мост между ними. Её слова «Ты не животное. Ты человек. Живой человек» родились не в голове, а где-то глубоко в груди, где все её чувства к нему — восхищение, гнев, жалость, нежность, научный интерес — сплавились во что-то единое, огромное и пока ещё безымянное. В тишине, под его горящим взглядом, она стояла на дороге. Не той, что вела из паба. А той, что вела из старой жизни — жизни оловянной королевы, героини, одинокой и несчастной, — в новую, страшную, непредсказуемую и невероятно, пугающе живую.