От прилива до отлива

Они заснули, как упали — на тёплом ковре перед потухающим камином, сплетясь в единый, дышащий клубок. Гермиона, уже в полудрёме, смутно помнила, как высвободила руку, чтобы натянуть на них тяжёлый плед с дивана. Запах овечьей шерсти, дыма и его кожи слился в один убаюкивающий аромат. Девушка проснулась, когда за окном была непроглядная тьма. Где-то середина ночи. Драко ворочался, его дыхание иногда сбивалось. Во сне он что-то бормотал. Сначала неразборчиво. Потом яснее: — Уходи… холодно… Она приоткрыла глаза, прислушиваясь сквозь сонную дымку. — Кто? — прошептала Гермиона, губы коснулись его виска. — Отец… — выдохнул он, лицо исказилось во сне. — Призрак… дементор… Говорит… что я слаб… Гермиона напряглась, полностью проснувшись. — Он… приходил к тебе? — Раньше… — Драко прижался к ней, ища тепла. — Часто. Говорил… что я ничтожество. Что ты… пожалеешь… Уйдёшь. Но… Слабее стал… После того, как ты… пришла. Почти не слышу… Он снова погрузился в глубокий сон, а она лежала, прижавшись щекой к его волосам, и думала. Дементор. Не настоящий, конечно. Галлюцинация. Продукт травмы, вины, одиночества.  «Надо заняться этим. Серьёзно. Не только протезом. Его разум…». Но её тело было тяжёлым и удовлетворённым, разум — затуманенным усталостью и близостью.  «Завтра. Подумаю об этом завтра». И она закрыла глаза, позволив себе утонуть в его дыхании и тепле пледа. Утро пришло не с птицами, а с холодным, пронзительным лучом солнца, пробившимся сквозь незанавешенное окно и упавшим прямо на них. Гермиона проснулась первой. Лежала на боку, прижатая к нему спиной, его рука тяжёлым, тёплым грузом лежала на её талии. Плед сполз. Они были обнажены. Дневной свет беспощаден. Он не скрывал деталей. Девушка видела каждую редкую родинку на его предплечье, обнимавшем её, каждый шрам на его груди, на которую падал свет, тонкий рубец на бедре, оставшийся от какого-то давнего инцидента. Его тело было полем битвы — истощённым, но уже не умирающим. В этой чёткости, утренней откровенности, было что-то невероятно интимное и возбуждающее. Она медленно перевернулась к нему. Драко спал, лицо разгладилось, ресницы отбрасывали тени на щёки. Вчерашний синяк на скуле уже приобрёл жёлто-зелёный оттенок. Её пальцы, словно сами собой, потянулись к нему. Не чтобы осмотреть. Чтобы прикоснуться. Гермиона коснулась выступающей ключицы, провела по груди, обходя шрамы, почувствовала под пальцами лёгкий пух ниже пупка, твёрдую линию таза. Парень проснулся не сразу. Её прикосновения разбудили. Глаза открылись, затуманенные сном, и нашли её. В них не было ни смущения, ни паники. Был спокойный, глубокий интерес. Малфой наблюдал, как Гермиона изучает его, и позволял это делать. Её поцелуи начались с того же места — с ключицы. Потом — грудь. Соски, которые напряглись под её губами. Шрамы, которые она целовала так же нежно, как и неповреждённую кожу. Спускалась ниже, целуя его живот, чувствуя, как мышцы вздрагивают под её губами. Его дыхание участилось. Когда губы снова коснулись его уже полувозбуждённого члена, он тихо ахнул. Девушка не стала сразу брать его в рот. Ласкала губами, кончиком языка, вдоль всей длины, наслаждаясь реакцией — тем, как он становится твёрже, горячее, как бёдра непроизвольно подаются вперёд. Потом поднялась, встала на колени, глядя на него сверху вниз. Его взгляд был прикован к ней, полный ожидания и того самого, едва тлеющего огня, который она уже успела полюбить видеть в нём. Медленно, чтобы видел каждый её жест, оседлала его бёдра, не давая войти в себя, а лишь прижавшись к напряжённому животу влажным, горячим местом между ног. Начала тереться об него, двигая бёдрами, её глаза были закрыты, а на лице — выражение концентрации и наслаждения. Через веки она чувствовала, как он смотрит на неё, как руки сжимают её бёдра. Затем сползла с него, опустившись между его ног, и снова взяла его в рот. На этот раз — сразу глубоко, уверенно, с тем знанием его тела, которое приобрела накануне. Драко вздохнул — не стон, а скорее удивлённый, почти сдавленный выдох. Откинул голову, и пряди светлых волос, которые Гермиона умышленно оставила подлиннее во время стрижки, упали ему на лоб. Глядя на него снизу, с его членом во рту, мысленно похвалила себя. Да, в Хогвартсе он был засранцем, но выглядел… чертовски привлекательно. Особенно когда эта самоуверенная ухмылка сменялась сосредоточенным выражением на лице — на тренировках по квиддичу, во время создания сложных зелий. А теперь, без ухмылки, с блеском в глазах, тяжёлым дыханием и лёгким румянцем на скулах, эта слегка растрёпанная, длинная чёлка смотрелась на нём просто идеально. Девушка усилила движение, и его пальцы впились ей в волосы — нежно, но властно. Внезапно Драко остановил её. Не оттолкнул, а мягко, но настойчиво приподнял её голову. Его глаза горели. — Нет, — сказал он хрипло. — Хочу тебя. По-другому. Сейчас. Усадил рядом с собой, повернув к себе лицом. Его взгляд был серьёзным, почти суровым. — Ты знаешь, что я делал после того вечера? После того, как увидел тебя в душе? — Его голос был низким, полным тёмного, сырого откровения, на которое он теперь, оказалось, был способен. — Я возвращался сюда. Ложился на этот ковёр. И дрочил. Представляя тебя. Такую как сейчас. Обнажённую. В свете луны и в отблесках камина. Твою кожу. Твои волосы. Как ты смотришь на меня. А я… — он взял её руку, положил себе на грудь, на сердце, которое колотилось часто и громко, — представлял, как вхожу в тебя. Как мой член раздвигает тебя, и ты вся мокрая, и горячая… и стонешь. Из-за меня. Говорил это глядя ей в глаза, и каждое слово было как прикосновение. Как поцелуй. Как обещание. Исповедь не была постыдной. Она была вызовом. Приглашением. И признанием в том, что желал её всё это время — не как абстрактную «женщину», а как Гермиону. Здесь. На этом ковре. Малфой ждал её ответа, пальцы слегка сжимали её руку. Воздух в комнате снова стал густым, заряженным, но теперь не паникой, а совершенно иным, осознанным, взаимным желанием. Они стояли на пороге того, что было логичным завершением всего, что началось между ними — от молчаливой войны до этой уязвимой, исцеляющей близости. И на этот раз ничто не мешало им переступить его. … Драко чувствовал себя странно свободным. Проснувшись под её прикосновениями, он ощутил невесомость. Глубокий, незнакомый покой, разбитый не резко, а медленным, тёплым приливом. Открыл глаза и увидел её — сосредоточенную, изучающую его тело при дневном свете. И вместо привычного стыда или желания спрятаться — странное, горделивое спокойствие.  «Пусть смотрит. Пусть видит. Всё. Шрамы, худобу, всё. Это я. Она не отвернётся. Уже знаю». Было чувство обладания, но не грубое. А тихое, взаимное: она принадлежала этому моменту с ним, а он — целиком, без остатка, был выставлен перед ней. И это было... правильно. Как сдача последнего экзамена на доверие. Когда она целует его шрамы, каждое прикосновение губ — печать принятия. От этого в груди разливается жар, совершенно отличный от сексуального возбуждения. Тепло концентрируется где-то под рёбрами, щемящее и сладкое.  «Она не избегает. Не делает вид. Она... признаёт». Его тело откликается двояко: мурашки благодарности бегут по коже, а ниже — заявляет о себе более примитивная, но от того не менее честная реакция. Он позволяет ей вести, погружаясь в это двойное наслаждение — от физических ласк и от чувства, что его, наконец, видят. Целиком. Когда Грейнджер снова опускает свой невероятный рот на его член, Драко на миг теряется. Удивление – не потому что не ожидал, а потому что интенсивность не ослабевает. Наоборот, теперь, на трезвую, утреннюю голову, каждое ощущение вдесятеро острее. Влажность её рта, мастерство движений — всё это сводит с ума. И тут же, поверх наслаждения, приходит почти болезненная нежность.  «Она снова это делает. Добровольно. Со страстью». Его рука в её волосах — не контроль, а благодарность. Связь. Малфой смотрит на неё — на эту невероятную женщину между его ног — и чувствует приступ такой всепоглощающей признательности, что это граничит с болью. В горле снова стоит комок, но теперь не от слёз стыда, а от переполняющих эмоций. Момент, когда он останавливает её – не порыв. Насыщенное, кристально ясное решение. Наслаждение от её действий огромно, но оно становится недостаточным. В нём просыпается не просто желание, а потребность — не получать, а отдавать. Соединиться. Сделать своей в самом полном, самом примитивном смысле. Его «нет» — это не отказ. Это приглашение на новый уровень. Когда он сажает её рядом,  руки немного дрожат, но не от слабости. От адреналина. От важности момента. Драко собирается сказать ей то, в чём даже самому себе боялся признаться. Когда он говорит ей о своих фантазиях – это катарсис. Гораздо более мощный, чем вчерашние слёзы. Тогда он выплёскивал боль. Сейчас — выплёскивает желание. Сырое, неприкрытое, годами копившееся и внезапно нашедшее выход. Каждое слово — «дрочил», «представлял», «входил» — это гвоздь, которым он прибивает к стене последние остатки своих иллюзий и её возможных сомнений. Он видит, как её глаза расширяются, как она слушает, затаив дыхание. И в этом нет места стыду. Есть только странная, горькая гордость.  «Да. Хотел тебя, даже когда пытался отталкивать и ненавидеть. Я хочу тебя сейчас. И не собираюсь это скрывать». Кладя её руку на своё сердце, даёт ей почувствовать правду своих слов — бешеный ритм, выстукивающий её имя. Это жест одновременно уязвимый и властный. Он открывает доступ к самому центру себя — и требует того же взамен. В этот момент Драко чувствует себя не сломленным, не благодарным пациентом, не объектом жалости. Он чувствует себя мужчиной. С желаниями, с намерениями, с правом просить и брать. И эта новая, хрупкая, но невероятно прочная идентичность построена на фундаменте, который заложила она — своим упрямством, своей добротой, своим телом на этом ковре. И теперь он готов возвести стены. Его слова повисли в воздухе — не просьбой, не вопросом, а заявлением. Манифестом желания. И когда она, в полубреду наслаждения, прошептала своё «да», пролепетав что-то о противозачаточных чарах, нечто в нём окончательно сорвалось с цепи. Низкий, хриплый стон вырвался из его груди. Он не стал пытаться перевернуть её — его тело не позволило бы этого без борьбы, которая разрушила бы момент. Вместо этого потянул девушку к себе, перекатываясь вместе с ней на бок, лицом к лицу. Его сильная рука завела её верхнюю ногу за его талию, открывая для него. Драко, опираясь на локоть, нашёл нужный угол и вошёл в неё — глубоко, влажно, преодолевая последнее расстояние между ними уже этим, а не позой. Он начал двигаться. Уже не с той неистовой, яростной страстью, что была в нём вчера, а с глубокой, мерной, неумолимой решимостью. Каждый толчок был осознанным, выверенным, будто он стремился не просто к собственному удовольствию, а к чему-то большему — к слиянию, к подтверждению. И говорил. Шёпотом, в её ухо, в шею, в губы, которые ловил в перерывах между поцелуями. — Ты так туго принимаешь меня… — голос был хриплым от напряжения. — Будто никогда… не принимала никого. Она не могла ответить, только мычала в ответ, закинув руки ему на плечи, впиваясь пальцами в напряжённые мускулы спины. — Молчи, — он словно прочёл её мысли. — Неважно. Сейчас… только это. Ты слышишь, как мокро? Это ты. Вся… для меня. Его откровенность, эта спокойная, почти клиническая констатация физиологических процессов, сводила с ума. Такой контраст с тем замкнутым, холодным существом, каким он был в жизни. Здесь, в этой близости, он был открыт. Говорил о её теле, о своих ощущениях без тени стыда или бравады. Это было… исцеляюще. Для них обоих. Его ритм участился. Дыхание стало сбивчивым, горячим на её коже. — Я близко… — предупредил он, и в голосе снова прозвучало то же напряжение, что и перед кульминацией минувшей ночью. Но сейчас в нём не было паники. Было ожидание. Разделяемое. – Хочу кончать в тебя.  – Да, – полустон-полувсхлип. – Боже, да… Углубил последние, резкие толчки, вонзаясь в неё до предела, и замер, прижавшись лбом к её плечу. Его тело напряглось в тихой, мощной судороге, и Гермиона почувствовала горячий всплеск глубоко внутри себя — заявленное обещание, исполненное со щедростью и полной самоотдачей. Он оставался в ней ещё какое-то время, тяжело дыша, его тело постепенно расслаблялось. Потом медленно, осторожно выскользнул и перевернулся на спину, закинув руку на лоб. Глаза были закрыты, грудь вздымалась. Гермиона лежала, чувствуя, как его семя медленно вытекает из неё, тёплое и липкое на внутренней стороне бёдер. Она должна была подняться, привести себя в порядок, наложить чары. Но не хотела. Не хотела разрушать эту хрупкую, липкую, прекрасную реальность. Через мгновение его рука нашла её в полумраке, пальцы сплелись с её. — Противозачаточные чары, — напомнил он тихо, без упрёка. Просто констатация. — Чтобы потом не пришлось… Он говорил о практических вещах, но в его голосе не было отстранённости. Была забота. Странная, которая проявлялась не в нежности, а в ответственности. Гермиона кивнула, нащупала на полу свою палочку. Теперь она лежала тут же, как часть их нового общего пространства. Короткое, беззвучное движение, и тёплая волна магии омыла её изнутри, очищая, предохраняя. Даже не вздрогнул. Тоже небольшая победа. Она положила палочку обратно и снова прижалась к нему, кладя голову на его плечо. Его рука сразу обвила её, притянула ближе. — Спасибо, — прошептал он ей в волосы. — За что? — она улыбнулась в его кожу. — За твоё «да». Они лежали слушая, как за окном кричат чайки и шумит прибой. Прошлое, будущее, все проблемы и травмы отступили, оставив после себя только это — тёплое, липкое, дышащее настоящее. В нём было всё, что им нужно прямо сейчас. … Первые мгновения после того, как он вошёл в неё, мир не просто сузился — перестал существовать за пределами их сплетённых тел. Мысли не бежали, они чувствовались. Каждым нервом, каждой порой кожи. Что это значило? Сначала — ничего, кроме чистой физиологии. Жар. Наполненность. Глубокое, первобытное удовлетворение. «Да. Вот. Так». Не было места для сложных рассуждений. Было принятие. Её тело приняло его. И она позволила этому случиться. Когда Драко шептал ей на ухо свои откровенные, почти похабные описания — «ты так туго принимаешь», «как мокро» — в ней вспыхивало не смущение, а острое, почти дерзкое удовольствие.  «Он видит. Замечает. И говорит об этом. Со мной». Это был диалог на самом интимном уровне. Не слов, а тел. И в этом диалоге он был удивительно честен. Не заигрывал, не льстил. Констатировал. И эта его откровенность в постели была для неё освобождением. Не надо было играть роль. Можно было просто быть женщиной, которая мокрая, тугая и хочет его. «Хочу кончать в тебя». Его шёпот обжёг. Это не было вопросом о будущем, о детях, об обязательствах. Это был акт предельной интимности и доверия в данный момент. И её «да» было таким же — ответом на «здесь и сейчас». На его потребность в абсолютной близости, в стирании последних границ. Когда он потерял контроль, прижимаясь, в ней вспыхнула нежность такой силы, что перехватило дыхание. В этом был весь их путь — от костылей и падений до этой близости, где его физическая слабость превращалась в силу интимной уязвимости. И когда всё закончилось, его семя медленно вытекало из неё, Гермиона… не чувствовала, что совершила ошибку, пошла на поводу у гормонов. Ощущала завершённость. Как будто сложнейшее, мучительное уравнение наконец было решено. Не логически. Чувственно. Лёжа рядом, слушая ровное дыхание, она анализировала уже не ощущения, а смыслы. «На самом деле я не сбегала. Я прибыла туда, где должна была быть». Она не сбежала от своей пустой жизни в Лондоне в его объятия. А пришла к чему-то настоящему. К плоти, к поту, к теплу твёрдого тела, к липкости между ног. К мужчине, который был сломлен, но в этой близости оказался сильнее, чем когда-либо. К человеку, который видел её шрам, её тело, её желание — и не отвернулся. А принял. И ответил тем же. Это значило, что проект «спасение Драко Малфоя» окончательно перестал быть проектом. И стал личной историей. Их историей. Со всеми сложностями, болью, шрамами и невысказанными словами. Её холодная, оловянная броня треснула окончательно. И под ней оказалась не пустота, а живая, дышащая, жаждущая женщина. И эта женщина выбрала его. Не вопреки прошлому, а включая его. Со всеми дементорами, шрамами, оскорблениями и болью. Когда Драко поблагодарил её за «да», она поняла главное: для неё это «да» значило не разрешение на секс. Оно значило согласие на его присутствие в её жизни. На его боль, которую она теперь сделала частью своей. На его исцеление, в которое она вложила часть своей души. На эту новую, странную, мучительную и прекрасную реальность. И пусть им ещё придётся столкнуться с последствиями, с его дементором, с её нерешёнными проблемами, с миром, который их не поймёт. Сейчас, в этой тишине коттеджа, на ковре под пледом, это не имело значения.