От прилива до отлива

Тишина после их близости была тёплой и густой, как мёд. Они не спали, просто лежали, слушая, как за окном затихает утренний ветер и солнце поднимается выше. Драко водил пальцами по её позвоночнику, рисуя невидимые руны на её спине. Дыхание парня было ровным, спокойным. Утром и дом был другим. Он не стал уютным или милым. Он стал… обжитым вдвоём. На полу у камина валялась подушка, сброшенная с дивана. На краю стола стояли две пустые кружки, их ручки были развёрнуты друг к другу. Даже воздух изменился: запах дыма, воска и чистого мужского пота вытеснил запах плесени. Тени от утреннего солнца ложились уже не зловещими полосами, а тёплыми геометрическими пятнами на полу, и в одной из них грелась её брошенная второпях футболка. Дом больше не хранил тишину. Он хранил отголоски — тихий треск остывающих поленьев, мерный звук их дыхания, слабый, едва уловимый запах её кожи и его соли, смешавшийся воедино. Это была уже не раковина. Это была пещера, где они, два раненых зверя, нашли временное пристанище, и стены впитывали не отчаяние, а тепло их тел. — Я никогда не думал, что ты такая, — наконец нарушил тишину Драко, голос был слегка хриплым, но в нём не было ни сожаления, ни вызова. Было спокойное удивление. — Какая? — лениво спросила Гермиона, не открывая глаз. — Дикая, — сказал он просто. — Необузданная. Всё это время под твоим имиджем всезнайки скрывалась настоящая бестия. Готовая вступить в схватку с самим дьяволом, а потом упасть в грязную лужу и хохотать до слёз. И с такими… аппетитами в сексе. Гермиона почувствовала, как по щекам разливается предательский жар. Зарылась лицом в его плечо, чтобы скрыть румянец, но от этого он только засмеялся — тихим, довольным смехом, от которого вибрировала его грудь. — О, нет, ты покраснела! — с фальшивым изумлением воскликнул Малфой. — Гермиона Грейнджер, ударившая меня кулаком в нос на третьем курсе, смущается от комплимента? Хотя… — он притворно задумался, — наверное, я должен был догадаться. Тот удар был полон такой… необузданной ярости. Все признаки были налицо. — Замолчи, Малфой, — пробормотала она, но в голосе не было злости. — А я был просто неопытным заносчивым засранцем, — закончил он уже серьёзнее. — Увидел угрозу своему высокомерию, но не разглядел за этим человека. Девушку. Прости. За это тоже. Она подняла голову и посмотрела на него. Он не шутил сейчас. Его глаза были ясными, без тени той старой насмешки. — Принято, — тихо сказала она и поцеловала его в уголок рта. Первой поднялась Гермиона, накинула халат и отправилась на кухню. Через некоторое время дом наполнился запахом яичницы с копчёной рыбой и свежезаваренного чая. Драко, уже одетый в штаны и свитер, приковылял к столу, опираясь на костыли и сел, наблюдая за её движениями. Есть еду, приготовленную женщиной, которая совсем недавно выстанывала твоё имя… сидеть за столом напротив… Это была такая простая, банальная человеческая роскошь, которой потомственный аристократ был лишён. — Почему именно здесь? — спросила вдруг Гермиона, передавая ему тарелку. — Стоунхейвен. Заброшенный рыбацкий домик на краю света. Драко отломил кусок хлеба, подумав. — Море, — ответил наконец. — Оно… неумолимо. И честно, как я уже говорил. Не врёт. Не прячется за улыбками. Шторм, штиль, прилив, отлив. Оно не будет жалеть и не будет судить. Оно просто сотрёт тебя в порошок, если ты будешь недостаточно силён, или унесёт тебя со всем твоим дерьмом прочь, если повезёт. А ещё… — он кивнул в сторону окна, за которым виднелся силуэт маяка, — он. Маяк. Я приехал сюда в первый раз в сумерках. Он только что зажёгся. И стоял там, один, в темноте, посреди этого хаоса ветра и воды. Незыблемый. Светил. Не для кого-то конкретно. Просто потому что должен. Как абсурдный акт упрямства против тьмы и пустоты. Я понял, что хочу быть где-то рядом с этим. Может, потому что сам никогда не светил. Гермиона слушала, и её сердце сжалось. Он выбрал последний ориентир, на который можно было равняться, когда все остальные огни погасли. После завтрака они вышли прогуляться. Воздух был свежим, солёным, вымытым ночным дождём. Пошли не к деревне, а вдоль кромки утёса, к маяку. Дорога была неровной и Гермиона шла чуть позади, готовая подхватить, но он справлялся, движения на костылях стали увереннее. Они шли по тропинке, покрытой хрупким утренним инеем, который хрустел под её ботинками и костылём Драко. Облетевшие рыжие листья падуба цеплялись за камни, словно последние следы ушедшей осени. Море в этот день было не свинцово-серым, а цвета старого битого бирюзового стекла. Волны с глухим рокотом разбивались о скалы внизу, рассыпаясь белой пеной. Крики чаек резали воздух. Гермиона вдохнула полной грудью, чувствуя, как этот просторный, дикий мир очищает мысли. Посмотрела на Драко. Он стоял, костыль сильно врезался в подмышку, лицом к ветру, и его светлые волосы развевались. Но в этой позе уже не было обречённости. Они вернулись к его дому в тихом, мирном молчании, без неловкости. Короткий зимний день уже клонился к вечеру, окрашивая небо в сизые тона. Гермиона собиралась развести огонь в камине, как вдруг в окно с глухим стуком ударилось что-то большое и пёстрое. Сова. Крупная, официального вида, с министерской пометкой на лапке. Она уселась на подоконник и презрительно уставилась на них, стуча клювом по стеклу. Лёгкое, солнечное настроение моментально испарилось. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Медленно подошла к окну, открыла его. Сова влетела внутрь и, бросив на неё тяжёлый взгляд, протянула лапу с двумя письмами. Первое — на официальном пергаменте, с печатью Министерства Магии. Второе — на простой, знакомой бумаге, в конверте, подписанном неровным, размашистым почерком. Гарри. Сердце Гермионы упало. Она взяла оба письма, пальцы похолодели. Внешний мир, который она так старательно игнорировала все эти недели, только что вломился в их хрупкий, едва отстроенный мирок с шумом совиных крыльев и холодом официальных чернил. Драко замер у камина, наблюдая за ней. Он видел, как лицо девушки стало каменным, как плечи напряглись. Веселье и лёгкость ушли из его глаз, сменившись старой, знакомой насторожённостью. — Проблемы? — тихо спросил он. Гермиона не ответила. Смотрела на конверты в своих руках, как на разорвавшиеся снаряды. Их идиллия, бегство, новообретённый покой — всё это длилось ровно до этого момента. Теперь предстояло открыть эти письма и узнать, какую цену придётся платить за то, чтобы остаться здесь. Или за то, чтобы уйти.