От прилива до отлива

Совы улетели, оставив в воздухе невысказанные вопросы. Семь дней от Министерства. Меньше суток до появления Гарри. Гермиона металась по комнате, мысли, обычно такие ясные, вились хаотичным роем. Попытки составить план, поиск слов для объяснений каждый раз упирались в стену непонимания в глазах Драко и в собственную, сжимающую горло панику. — Я напишу ему, — сказала она наконец, хватая перо. — Скажу, что всё в порядке. Что он не должен приезжать. — Он уже в пути, — тихо возразил Драко. Сидел в своём кресле, но не смотрел в огонь. Смотрел в окно, на дорогу из деревни. Его лицо было спокойным,  как у солдата, ждущего очередного штурма. — И он не поверит письму. Это же, черт побери, Поттер. Она знала, что он прав. Гарри Поттер не из тех, кого останавливают слова. Остаток дня прошёл в тягостном молчании. Гермиона написала письмо — короткое, деловое, полное лжи о «необходимом уединении для работы». Отправила. Ответа не последовало. Часы тянулись мучительно. … На следующее утро, когда туман ещё цеплялся за скалы, а море было окрашено в свинцово-серые тона, он пришёл. Силуэт в тёмном плаще появился из тумана. Гарри Поттер шёл без палочки наготове, но осанка, взгляд, скользящий по окрестностям, выдавали в нём мракоборца даже в гражданской одежде. Он направился не к белому дому Драко, а к соседнему коттеджу Гермионы, который она сняла. Постучал. Подождал. Заглянул в окно. Его плечи напряглись. Гермиона, наблюдающая из окна дома Драко, затаила дыхание. Она видела, как Гарри обернулся, его взгляд медленно прополз по утёсу и остановился на белом доме с синей дверью. На мгновение их взгляды, казалось, встретились через стекло и расстояние. Затем Гарри, не колеблясь, изменил курс. Они услышали шаги — твёрдые, быстрые, незнакомые на их тропинке. — Он идёт, — прошептала она. Драко кивнул. Он медленно поднялся, поправил костыль. Его лицо было маской. Стук в дверь прозвучал как выстрел. Твёрдый, негромкий, не терпящий возражений. Гермиона открыла. Гарри стоял на пороге, лицо было бледным от усталости и напряжения. Зелёные глаза мгновенно оценили её: жива, цела. В них мелькнуло облегчение, тут же сменившееся насторожённостью, когда его взгляд пересёк комнату и упал на Драко, стоящего у камина. — Гермиона, — сказал Гарри, не отводя от Драко взгляда, всё же кивнул ему. – Малфой. — тут же снова обращаясь к ней. – Ты в порядке? — Я в порядке, Гарри. Всё в порядке. Зачем ты приехал? — Ты шутишь? — напряжение. — Ты исчезаешь на месяц, не отвечаешь на письма, а потом я читаю в «Пророке», что ты живёшь по соседству с… — он сделал едва заметное движение головой в сторону Драко, — с ним. Что я должен был думать? — Что я взрослый человек и могу сама решать, где и с кем жить, — сказала Гермиона, пытаясь вложить в голос твёрдость, но слыша в нём дрожь. Гарри наконец перенёс на неё полный вес своего взгляда. — Жить? В этой… конуре? С ним? После всего, что было? Ты понимаешь, как это выглядит? — Это выглядит так, как есть, Поттер, — раздался спокойный, холодный голос Драко. Он не сдвинулся с места. — Она здесь по своей воле. Никто её не держит. Гарри резко повернулся к нему. — Я с тобой не разговаривал, Малфой. И не собираюсь. — Он снова посмотрел на Гермиону. — Собирай вещи. Мы уезжаем. Сейчас. — Я никуда не поеду. — Гермиона… — Я сказала, нет! — её голос сорвался. — Ты не понимаешь! Ты даже не пытаешься понять! Он… ему нужна помощь! И я… — Помощь? — Гарри гневно перебил её. — У Министерства есть целители для таких случаев. Для… бывших Пожирателей тоже. Тебе не нужно было бросать всё и играть в сиделку! — Это не игра! — крикнула она. — И я не «сиделка»! Я… мы… — Она запнулась, не зная, как назвать то, что между ними. Дверь снова распахнулась, драматично, как в мыльной опере, впустив порыв холодного воздуха и Рона Уизли. С раскрасневшимся лицом, дышал её друг тяжело, будто бежал. — Я же говорил! — выпалил он, задыхаясь, взгляд метнулся от Гермионы к Драко и застыл на последнем с таким чистым, немедленным отвращением, что в комнате похолодело. — Говорил, Гарри! Она тут с ним! Видишь? Он её заколдовал, должно быть! Или зелье какое! — Рон, замолчи! Говорил же, чтобы не ходил за мной! — рявкнул Гарри, но было поздно. Драко, до этого момента державшийся с ледяным спокойствием, дрогнул. Его пальцы сжали костыль. — Никаких зелий, Уизли, — прошипел он. — Твоя подружка сохранила достаточно рассудка, чтобы по собственной воле жить и спать с бывшим врагом. Воздух вырвался из лёгких Гермионы, как будто её ударили. Она увидела, как лица Гарри и Рона исказились от шока. Гарри замер, глаза стали огромными. Рон же просто остолбенел, рот открылся. — Что… что он сказал? — прохрипел он, медленно поворачиваясь к Гермионе. — Драко… — начала она, теряя голос. — Ты… спала с ним? — Рон произнёс это так, будто слова были отравлены. — С ним? С этим… ублюдком, который смеялся, когда тебя пытали? Гермиона, у тебя, чёрт возьми, с головой не в порядке! Тебя срочно надо в Святого Мунго! Есть наверное, целители разума… В Азии там что ли… — Заткнись, Уизли, — голос Драко прозвучал опасно тихо, но в нём зазвенела сталь. — Ты не имеешь права… — Не имею права?! — взревел Рон, лицо стало багровым. Он сделал резкий шаг вперёд. — Я имею право спасать друзей, у которых поехала крыша! А ты просто гадина! Подполз, уцепился, втёрся в доверие! Рон кинулся вперёд. Не удар заклинанием, старый добрый кулак, летящий в лицо. Драко, неустойчивый на костылях, отпрянул, но не успел увернуться. Гермиона, не думая, бросилась между ними, подняв руки. Удар, предназначенный Драко, пришёлся ей по плечу. Несильно, но достаточно, чтобы её отбросило, и она с криком упала на пол. Рон застыл с поднятой рукой, смотря на неё в ужасе. Драко издал хриплый, животный звук и, забыв о костылях, попытался дёрнуться к нему, но рухнул на колени рядом с ней. Гарри молнией вскочил между ними, отталкивая Рона грудью. — Хватит! — заорал он так, что задрожали стёкла. Смотрел на Рона, потом на Драко, склонившегося над Гермионой, потом на неё саму, сидящую на полу и держащуюся за плечо. В его глазах бушевала буря — ярость, разочарование, страх, беспомощность. — Рон, выйди. Немедленно, — приказал Гарри ледяным тоном, который она редко от него слышала. — Но она… — ВЫЙДИ! Рон, всё ещё шокированный собственным действием, отступил к двери, бросив на Гермиону взгляд, полный боли и непонимания, и вывалился наружу. Гарри тяжело дышал, глядя на них. На Драко, который не обращал на него внимания, проверяя, цела ли она. На Гермиону, которая отстранила руку Драко, но не оттолкнула его. — Гермиона, — сказал Гарри тихо, с усталой мольбой. — Пожалуйста. Подумай. Обо всём. О том, что ты делаешь с собой. О нас. Мы уезжаем. Но я… не могу просто оставить тебя здесь. Не после этого. Посмотрел на Драко, без ненависти. Но с предупреждением. — Если с ней что-то случится… — он не закончил. Заканчивать не надо было. Гарри развернулся и вышел, за ним хлопнула дверь. В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Гермиона сидела на полу, плечо ныло, но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у неё внутри. Её мир только что вломился сюда, увидел самое сокровенное и пока даже ей непонятное, и отшатнулся в ужасе. Драко сидел рядом. Лицо – застывшая маска. Не смотрел на неё. Глядел на дверь, за которой только что исчезли её друзья, её жизнь. А потом медленно, с трудом поднялся, нашёл костыли и, не сказав ни слова, направился в свою спальню, тихо закрыв за собой дверь. Гермиона осталась одна посреди комнаты, которая только что стала полем битвы. Запах страха, злости и боли всё ещё висел в воздухе. Всё, что они строили — доверие, близость, хрупкий мир — лежало в руинах, раздавленное тяжёлым сапогом её же прошлого. И из этих руин доносился только шум прибоя за окном — ровный, неумолимый, безучастный к человеческому отчаянию. Тишина после хлопнувшей двери была не пустой. Она была живой и злой, наполненной эхом криков, свистом задержанного дыхания и леденящим гулом в ушах. Гермиона сидела на полу, каждое ощущение было обострено до болезненной чёткости. Плечо, куда пришёлся удар Рона, пульсировало глухой, горячей болью. Не сильной. Но эта боль была меткой. Свидетельством того, как её старая жизнь отреагировала на её новую. На полу под ней был холодный, шершавый ковёр, ворс впивался в ладони. Она чувствовала, как по щеке скатывается слеза — не от боли в плече, а от чего-то разорвавшегося глубоко внутри. Внутри – ледяная, ясная катастрофа. Как если бы здание, в котором она жила, внезапно обрушилось и она, заваленная обломками, видела каждый треснувший кирпич, каждую искорёженную балку. Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд. Не за секс с Драко. А за то, что это выплеснулось наружу таким уродливым, грязным образом. За то, что её самая интимная, сложная и хрупкая правда была выставлена на обозрение, как дешёвая сенсация, и встречена шоком и отвращением. Белая, слепая ярость. На Рона — за его тупое, немедленное осуждение и за этот удар. На Гарри — за его праведный, ослепляющий заботой взгляд, который не видел её, а видел только проблему. Но больше всего — на Драко. За его слова. За этот ядовитый, саморазрушительный выпад, который всё и разрушил. Беспомощность. Ощущение, что мост между её двумя мирами не просто сгорел — его взорвали с обеих сторон. И она осталась висеть над пропастью, не принадлежа ни одной стороне. Гарри смотрел на неё как на жертву или сумасшедшую. А он… просто ушёл. Закрылся. Как всегда, черт бы его побрал! И тогда, из этой смеси стыда, ярости и леденящего одиночества, поднялось нечто новое. Глухое, кипящее отчаяние, требующее выхода. Гермиона поднялась с пола. Тело двигалось механически. Повернулась к двери в спальню, за которой он скрылся. — Драко, — голос прозвучал хрипло. — Выйди. Сейчас же. Тишина в ответ была громче любого крика. Потом — скрип пола, щелчок замка. Дверь приоткрылась, и он вышел. Стоял, опираясь на костыли, в глазах тлели угли — не раскаяния, а той же самой ярости и боли. И её прорвало. — Как ты посмел? — сорвалась на крик, пронзительный и надрывный в тишине дома. Она сделала шаг к нему, и её трясло. — Как ты посмел это выболтать?! ТАКИМ образом?! «По собственной воле жить и спать»?! Это что, блядь, было, Малфой? Объявление? Публичная исповедь? Или просто самый удобный способ всё испортить, как ты всегда и делаешь?! Он попытался что-то сказать, открыл рот, но она не дала. — НЕТ! Ты слушаешь! Ты своим ядовитым, самодовольным замечанием не только унизил меня! Ты дал им именно ту картину, которую они ждали! Что ты — развратный, насквозь прогнивший монстр, а я — наивная дура, которую ты совратил! Ты разрушил ВСЁ, над чем мы тут бились! Не они! ТЫ! Гермиона кричала, и слёзы текли у неё по лицу, но она даже не пыталась их смахнуть. Боль, страх, отчаяние от этой сцены выливалось наружу, и мишенью был он — потому что был ближе всего, потому что предал хрупкое доверие глупым, ненужным способом. — Я пыталась объяснить! Пыталась найти слова, чтобы они хоть что-то поняли! А ты… вывалил это, как мусор из помойного ведра! Чтобы им было за что ухватиться! Чтобы оправдать их ненависть! Ты что, так боялся, что они увезут меня, что решил сам всё сжечь на хрен?! Чтобы я уже точно никуда не делась, потому что меня больше нигде не примут?! Маска на его лице трескалась. В глазах мелькало что-то дикое, раненое. Драко сжал губы, но она уже не могла остановиться. — Я здесь, чёрт возьми! Выбрала быть здесь! С тобой! Со всеми твоими демонами, со всей этой болью! А ты… не смог даже помолчать в нужную минуту! Ты не смог дать мне шанс! Она выдохнула, грудью ловя воздух. Голос сел, стал хриплым шёпотом, полным горечи. — Ты сказал им правду. Самую уродливую её часть. И ты сделал её оружием. Против нас обоих. Поздравляю. Ты только что доказал всему миру и, самое главное, самому себе, что ты именно тот, кем тебя все считают. Подлый, ядовитый змей, который, когда его прижмут, жалит даже тех, кто рядом. Крик закончился вместе с дыханием. Девушка смотрела на него с разочарованием и усталостью. Гермиона сделала шаг к двери, рука легла на ручке. Обернулась. — Я так хотела помочь, — голос был тихим, почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень. Бездонная горечь. — Довести протез до конца. Исправить хотя бы это. А теперь…не знаю, как смотреть тебе в глаза. Как быть в одной комнате. Ты всё превратил в грязь, Драко. Она вышла, и дверь осталась зиять за ней чёрным, холодным провалом.