От прилива до отлива

Гнев, которого он ждал с первого дня, когда она переступила порог его дома, все-таки пришёл. Это было знакомо. Это было честно. Её крик врезался в него, как долгожданный щит, отталкивая вину за случившееся с Поттером и Уизли.  «Да. Ненавидь. Так и должно быть. Всё возвращается на круги своя». Он стоял, впитывая её слова, как абсорбент, готовый принять весь яд. Когда Гермиона кричит о его «выбалтывании» и «публичной исповеди», внутри что-то обрывается. Острый, холодный щуп протыкает его защиту и добирается до истинной, уродливой причины его слов. Он не хотел всё испортить. Хотел упредить. Нанести удар первым, пока Уизел не высказал свою грязную версию вслух. Хотел показать этим мудакам, что это не похищение, не зелье, а её сознательный, неприглядный выбор. Выбор, который сделала она. Даже не он. В этом была извращённая попытка защиты. Но вышло, как всегда. Грязно. Уродливо. Как удар ниже пояса. Очень по-слизерински. Слова «ты дал им именно ту картину, которую они ждали» — попадают в самую точку. В груди разливается леденящее осознание.  «Правда. Она права. Я сам стал их лучшим аргументом. Доказал им, что я — тварь». Подтверждение старой, неизлечимой истины о себе, от которой он пытался бежать здесь, с ней. «Ты что, так боялся, что они увезут меня, что решил сам всё сжечь дотла!?». Прицельный удар. Она видит его насквозь. Видит тот самый панический, животный страх потери, который заставил открыть рот. Страх, что её заберут, а он останется в пустоте, которая теперь будет ещё чернее, потому что он будет помнить свет. Но вместо того чтобы просить, умолять, цепляться, он — по старой, малфоевской привычке — испортил то, что боялся потерять. Чтобы потерять это на своих условиях. Чтобы контролировать сам момент катастрофы. Когда её крик сменяется хриплым, горьким шёпотом, его ярость гаснет, смытая волной тотального, всепоглощающего стыда. Стыда не перед ней, а перед самим собой. Перед тем ничтожеством, которое даже в моменте, когда ему дали шанс, когда к нему прикоснулось что-то настоящее, не смогло подняться выше своих самых низменных, трусливых инстинктов. Её последние слова — «подлый, ядовитый змей» — не ранят. «Да. Именно». В них нет лжи. Усталая, страшная правда, которую они оба теперь видят. Когда Гермиона хватает плащ и выходит, оставляя дверь открытой, он не пытается остановить. Не зовёт. Замирает. Холодный ветер с моря бьёт в лицо, но он его не чувствует. Чувствует абсолютную, оглушающую пустоту. Не ту, старую, привычную пустоту отчаяния, в которой можно было медленно умирать. А новую, свежую пустоту потери. Потери того, чего у него, по сути, никогда и не было. Сжёг мост. И стоило тому задымиться, как он понял, что стоит на неправильном берегу. На том, где нет ничего, кроме него самого — ядовитого змея, который ужалил единственное живое существо, подошедшее к нему слишком близко. Так опрометчиво. Он один. Всегда был. Дементор – его галлюцинация. Сам Малфой — и есть свой самый страшный дементор. И от себя не убежишь. Даже на краю света. Драко стоял, пока звук её шагов не растворился в шуме прибоя. А потом всё рухнуло. Ярость пришла первой — не на неё, не на Поттера. На себя. Глухая, животная ярость, требовавшая физического выхода. Отшвырнул костыль, который удержал бы его, и с низким, сдавленным рыком ударил кулаком в стену. Старая штукатурка затрещала, в костяшках взорвалась боль, но это было ничто. Ударил снова. И снова. Пока не поползли трещины, а по его пальцам не потекла тёплая, липкая кровь. Потом потеря равновесия. От резкого движения, от ярости, от того, что опоры не было нигде — ни в теле, ни в душе. Он рухнул на пол, и падение было тяжёлым, неуклюжим, унизительным. Культя ударилась о половицу, и по нему прокатилась волна тупой, знакомой боли. Он лежал, глядя в потолок, грудь разрывали беззвучные, сухие рыдания. — Видишь, отец? — хрипло выдохнул он в пустоту. — Ты был прав. Я всё испортил. Как всегда. Холод в углу комнаты сгустился мгновенно. Тень отделилась от стены, приняв знакомые очертания. «Не испортил, сын. Ты показал свою истинную суть. Она увидела гада. И сбежала. Всё идёт по плану». — Заткнись, — прошипел Драко, сжимая окровавленные кулаки. — Ты — просто эхо. Ты — ничто. «Я — твоя кровь. Твоё наследие. А она — грязь на сапоге, которую ты, в своём слабоумии, попытался прижать к сердцу. Смешно. И закономерно. Теперь ты один. Как и должен быть». — Я сказал, ЗАТКНИСЬ! — крикнул он, голос сорвался. Он зажмурился, впиваясь пальцами в волосы, пытаясь вырвать из головы этот голос, холодную, логичную правду, которая жгла. Дементор не ответил. Висел в углу, леденящим, безмолвным утверждением. И в этой тишине Драко сдался. Измождение, боль, пустота накрыли его с головой. Он не поднялся. Дополз до дивана, втянулся на него и провалился в чёрную пустоту без снов. Проспал весь остаток дня, всю раннюю ночь, как убитый. Проснулся от стука дождя по стеклу. Была глубокая ночь. В комнате царил мрак, нарушаемый только блёклым отблеском уличного фонаря, дробящимся на мокром стекле. Тишина была абсолютной и давящей. Тогда пришли образы. Она. Яркие, обжигающе чёткие, как проклятие. Драко видел её не вчерашнюю, кричащую. А ту, что была до всего. Ту, что сидела на нём верхом в холодном утреннем свете. Её тело, гибкое  и живое, тень между грудей. Её бёдра, двигающиеся медленно, намеренно, не впуская его, а лишь трущиеся влажным, горячим клитором о его напряжённый до боли член.  Он физически почувствовал это — жар, бархатистую упругость, электрический разряд от каждого движения. Видел, как девушка чуть наклоняется, чтобы взять его в себя, и как по стволу стекает её смазка, липкая и прозрачная, смешиваясь с его предэякулятом. Её стон. Низкий, тягучий, идущий из самой глубины горла. Не крик, а признание.  «Мне хорошо. На тебе. Когда ты внутри». Сокрушительное, всепоглощающее наслаждение, когда её внутренние стенки, тугие и бархатистые, обхватывали и сжимали член с каждым её движением вниз. Ощущение наполненности, соединения, животного торжества и невероятной нежности одновременно. «НЕТ!» — мысль ударила, как ножом. Драко сжал веки, пытаясь стереть картинку. Но она была ярче реальности. Воспоминанием, приправленным фантазией, и от этого — в тысячу раз сильнее. Ярость на себя вспыхнула с новой силой.  «Ты всё разрушил. Ты её оскорбил. Ты её потерял. А теперь дрочишь на воспоминания, как жалкий, похотливый урод». Отвращение к самому себе подступило комом к горлу. Но тело, предательское, живое, уже отозвалось. Член напрягся, пульсируя в такт стуку дождя, требуя, умоляя, напоминая. И он сдался. Не с желанием, а с горькой, язвительной капитуляцией перед собственной натурой. Рука скользнула под одеяло. Не представлял ничего другого. Только её. Ту, что была здесь. Её взгляд, полный власти и доверия. Её губы, приоткрытые в стоне. Её внутренности, сжимающие его. Он мастурбировал жёстко, почти болезненно, как будто пытался вырвать из себя это наваждение, эту потребность, эту часть её, что въелась под кожу и теперь горела там, как незаживающий шрам наслаждения. Он кончил в тишине, со сдавленным, хриплым звуком, больше похожим на стон отчаяния, чем на вздох удовольствия. Семя брызнуло на живот, тёплое и липкое — жалкая пародия на ту близость, что была и которую сам же осквернил. Лежал, глядя в потолок, слушая дождь. Физическое облегчение принесло лишь опустошение. Образы не ушли. Теперь жили в нём. Она жила в нём.