От прилива до отлива

Первая мысль, когда Драко оторвался от стены и сделал ещё один шаг — не к ней, а к двери — была животной, неотрефлексированной. Наружу. Её имя, её слёзы, весь этот наэлектризованный воздух в комнате — всё это было слишком, переполняло чашу. Ему нужно было пространство. Не четыре стены, не лаборатория боли и чуда. Нужно было небо. Он почти не помнил, как оказался на пороге. Одну руку всё ещё сжимал костыль — старый, верный, ненавистный костыль. Но теперь он не впивался в подмышку. Он был просто точкой баланса, страховкой. Вес лежал на обеих ногах. На обеих. Холодный, солёный воздух ударил в лицо, очищая лёгкие от пыли, страха и боли. Сделал шаг с крыльца. Потом ещё. Гравитация, старый враг, стала союзником. Каждый толчок искусственной стопой отдавался в культе не болью, а силой. Упругой, возвращающей силой. Это было похоже на бег по упругому мху или по палубе корабля — отдача, толчок, полёт. Он пошёл быстрее. Шарнир бедра работал, как масляный насос — плавно, беззвучно, подчиняясь не мышцам, которых не было, а его чистой, неистовой воле. Он шёл. Потом почти бежал — неуклюже, асимметрично, но бежал. Костыль отбросил в сторону, в мокрую траву. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди короткие, хриплые звуки — не стоны, а что-то вроде смеха, рычания, победного клича. Нёсся по краю утёса, над ревущим внизу морем. Камни и вереск мелькали под ногами. Ощущения были оглушительными. Скорость. Забытый наркотик. Ветер, рвущий волосы, холод, выжигающий лёгкие. Усталость. Настоящая, чистая, мышечная усталость во всём теле, а не изматывающая боль в одной культе. Свобода. От костылей. От четырёх стен. От собственного беспомощного тела. Он был целым. Целым и сильным. Мощь. Каждый шаг отдавался ударом в землю. Драко мог взбежать на этот чёртов маяк, мог обогнать ветер. Он чувствовал себя гигантом, титаном, только что разорвавшим оковы. Бежал, пока в горле не встал ком от нехватки воздуха, пока мышцы пресса и спины не загорели огнём, а в протезе не начало нарастать знакомое, но уже иное жжение — не боли, а перегрузки, как в тренированной до предела мышце. Бежал, пока не рухнул на колени на мокрый песок у кромки прибоя, далеко от дома, и стал, задыхаясь, смотреть на накатывающие волны, чувствуя, как холодная вода омывает искусственную стопу. Мир кружился. Эйфория была слишком огромной, слишком физической. Пьянила, как огневиски. В ней не было места мыслям о прошлом, о газетах, о боли. Только «Я могу». И это «могу» переполняло, требовало выхода, действия, утверждения жизни самым примитивным, самым животным способом. Малфой поднялся. Тело дрожало от изнеможения и непотраченной энергии. Весь мокрый от пота и морских брызг, он зашагал обратно. Шаги были тяжелее, протез отдавался глухой ломотой в костях таза, но он шёл. Нёс в себе эту бушующую, слепую силу. Дверь дома распахнулась с треском. Внутри пахло озоном магии, пылью пергамента и её шампунем. Гермиона стояла у стола, спиной к нему, разбирая инструменты. Спокойная. Сосредоточенная. Вернувшаяся в свою скорлупу учёного после всплеска эмоций. Это спокойствие, отстранённость взбесили его. Как она может быть спокойной, когда мир только что перевернулся? В три больших, неуклюжих, но невероятно быстрых шага он преодолел расстояние. Руки — сильные, налитые адреналином — обхватили её сзади, под грудью, прежде чем девушка успела вздрогнуть или обернуться. — Драко?! — голос был полон шока. Но не страха. Хорошо. Прижал её к себе, чувствуя, как спина выгибается, а тело напрягается в сопротивлении. Губы прижались к её шее, к мокрой от слёз коже, но теперь это был не поцелуй благодарности. Это был укус. Заявление прав. Она вскрикнула, попыталась вырваться, локтем ударила ему в ребро. — Что ты делаешь? Пусти! С ума сошёл!? Но он слышал только гул крови в висках и её быстрое, испуганное дыхание. Поднял её — она была лёгкой, а он сейчас чувствовал себя способным поднять что угодно — и развернул, прижав спиной к стене рядом с камином. Её глаза, широко раскрытые, метались между его лицом, искажённым какой-то дикой радостью, и дверью. — Драко, остановись! Я не хочу... — она попыталась оттолкнуть его ладонью. Ему было всё равно. Адреналин и торжество кричали в крови громче её слов. Он чувствовал себя богом, заново сотворившим себя, и теперь требовал дань. Поймал её губы своим поцелуем — грубым, требовательным, лишённым нежности. Руки рвали ткань её блузки. Кнопки отлетели, звякнув о пол. Слышал её протестующий стон, чувствовал, как девушка вырывается, но это только подстёгивало. Ему нужно было чувствовать её. Доказательство своей новой мощи. Он задрал её юбку, его пальцы грубо нащупали хлопок трусов, а затем порвали их. Она закричала — коротко, резко — и попыталась сжать бёдра. Он силой раздвинул их своей искусственной ногой, используя её же твёрдость и неуступчивость как рычаг. Когда Драко вошёл в неё, она была сухой и напряжённой. Тело сопротивлялось, ей было больно. Он видел, как её лицо исказилось гримасой. Но ему было всё равно. Его тело, живое, могучее, жаждало этого слияния-захвата. Он двигался резко, глубоко, без ритма, только желая заглушить этот рёв внутри себя, запечатать свою победу в её плоти. Прижимал её к стене, руки сжимали её бёдра так, что потом останутся синяки. Его дыхание было хриплым в её ухе. Он не говорил ей имён, не говорил ничего. Просто брал. И вот, в какой-то момент, в разгар этой жёсткой, почти насильственной близости,  почувствовал изменение. Её сопротивление не исчезло, но… трансформировалось. Напряжение в её теле не ушло, сменилось чем-то другим. Её ноги, до этого отчаянно упиравшиеся ему в бёдра, вдруг обхватили его. Нежно? Нет. С отчаянием? Скорее, с той же самой яростной, всепоглощающей жадностью, что двигала им. Пальцы девушки, царапавшие ему спину, чтобы оттолкнуть, впились в плечи, притягивая ближе. Из её горла вырвался не низкий, сдавленный звук — признание, капитуляция, ответный вызов. Она не сопротивлялась теперь. Встречала. Каждый его жёсткий толчок, каждое проявление его грубой силы, принимала и возвращала своей собственной, дикой энергией. Её губы, до этого сжатые, разомкнулись, и она ответила на его поцелуй — не нежностью, а тем же самым огнём, той же самой потребностью почувствовать жизнь на грани, почувствовать власть и подчинение, разрушение и созидание в одном взрыве. Капитуляция перед бурей, которая бушевала в них обоих. Он, пьяный свободой и мощью. Она, измотанная работой, опустошённая слезами, разъярённая миром — и теперь разбуженная этой первобытной, жестокой силой, которую сама в нём разбудила. Драко кончил с тихим, сдавленным рыком, вжимая её в стену всем своим весом. Гермиона содрогнулась вслед за ним, её тело выгнулось в немой судороге, пальцы впились в его мокрые волосы. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжёлым, прерывистым дыханием. Пар от их тел смешивался в холодном воздухе комнаты. Он всё ещё прижимал её к стене, его новое, стальное бедро давило на её ногу. Малфой медленно открыл глаза, встретив её взгляд. В её глазах не было ни тепла, ни нежности. Шоковое изумление. И глубоко на дне — тлеющие угли того же самого огня, что сжёг его. – Это не значит, что… Я тебя не прощала, – хрипло, зло. Драко вздрогнул. Легонько коснулся губами её виска. – Разве я извинялся?