От прилива до отлива

Сначала был триумф. Чистый, кристальный, ослепительный. Когда протез ожил под его культей, когда Малфой сделал этот первый, неуверенный шаг, а потом ещё один — в её груди взорвалась сверхновая. Это был не просто успех эксперимента. Победа её воли над хаосом. Её разума над разрушением. Гермиона доказала себе и всему миру, что может взять самую безнадёжную задачу и решить её. Слёзы, которые лились по её лицу, были слезами абсолютной, ничем не омрачённой радости. В этом триумфе было забытьё. О газетах, о Министерстве, о сожжённых мостах. Было только «я смогла». Мощное настолько, что на мгновение казалось — оно может смыть всю грязь, стыд, боль последних недель. Как будто акт творения, акт истинного добра – а это ведь было добро, не так ли? – может всё искупить. А потом этот идиот убежал. Вырвался из комнаты, как будто не мог вынести этого момента с ней. И это… укололо. Не больно, а странно. Как будто он украл её триумф, унёс с собой на берег, оставив её одну в опустевшей лаборатории с разобранными инструментами и эхом его шагов. Гермиона стала убирать, механически, пытаясь вернуть себе контроль. Контроль над пространством, над эмоциями, над этим диким, бьющим через край чувством. Но он ворвался обратно. И всё перевернулось. Сначала был шок. Физический, грубый шок от его вторжения. Запах моря, пота, дикой радости и чего-то первобытного, опасного, что исходило от него. Его руки были железными обручами, поцелуй — атакой. Её тело среагировало раньше разума — сопротивлением. Это был инстинкт загнанного зверя, на которого набросился хищник. Страх? Нет. Ярость. Глухая, бешеная ярость от того, что её границы, автономию, только что обретённое чувство силы так грубо, так беспардонно попрали. «Я не хочу». Это была не кокетливая игра. Правда, выкрикнутая в пустоту, в его оглохшие от адреналина уши. Ему было всё равно. Боль, когда он вошёл в неё, была острой, физической, унизительной. Это была не та боль, что смешивается со страстью. Это была боль нарушения. Её тело кричало «нет», а он не слышал. Видел только свою победу, свою мощь, и использовал её тело как площадку для празднования. В этот момент Гермиона ненавидела его. Темной, бездонной ненавистью, сжигавшей следы всякой нежности, всякой жалости, оставшейся в ней. А потом… случилось предательство. От собственного тела. Усталость, опустошение после слез, адреналин от триумфа, ярость, выброшенная впустую — всё это создало странный, токсичный коктейль. И когда ярость достигла пика, она… переломилась. Не в смирение. В капитуляцию перед насилием. В извращённое принятие. Её ноги обхватили его не для близости, а чтобы удержать. Чтобы этот хаос, боль, насилие над ней — имели хоть какую-то точку опоры, какой-то контроль с её стороны. Укусила его губу со всей силы. Месть ему через участие, через превращение его захвата в их общее падение. «Хочешь животного? Получи животное». Оргазм, который её потряс, был как взрыв. Всего накопленного напряжения — рабочего, эмоционального, физического. Нервная разрядка такой силы, что стёрла всё на своём пути, включая ненависть, ярость, оставив после себя только ледяную, звенящую пустоту и стыд. За эту капитуляцию, за отклик, за ту часть себя, которая вступила в сговор с насильником, пусть даже этот насильник был… им. Когда Малфой отстранился, когда его взгляд встретился с её, она увидела в его глазах изумление, остатки дикой радости и… вопрос. А в себе чувствовала только пепел. – Я тебя не прощала. Не попытка достучаться. Щит между ними. Чтобы напомнить ему. И себе. Его ответ, лёгкий, почти невинный поцелуй в висок и циничное «Разве я извинялся?» — добили её. В нём не было раскаяния. Было принятие. Принятие того, кем он был для неё в этот момент: тем, кто берёт, не спрашивая. И её собственного нового статуса: той, у кого можно взять. Гермиона выскользнула из-под него, не глядя, подобрала разорванные остатки одежды и вышла. Шла ровно, не бежала. Чувствовала на себе его взгляд, тяжёлый, недоумевающий. Чувствовала, как между бёдер саднит, как на запястьях и бёдрах уже проступают синяки от его пальцев. Дверь её коттеджа закрылась с тихим, но окончательным щелчком. А потом её накрыло. Она стояла посреди своей маленькой, холодной гостиной, и стены, казалось, сдвигались. Воздуха не хватало. Триумф, такой яркий час назад, теперь казался горькой, циничной шуткой. По логике вещей, сегодня должен был быть хэппи-энд. Должен был! Они победили. Создали невозможное. Он сделал шаг. Должны были быть слёзы облегчения, тихие разговоры, возможно, осторожные, исцеляющие прикосновения. Возвращение какой-то… нормальности. Той нормальности, в которой добро вознаграждается, а жертва имеет смысл. Но вместо этого — это. Вместо исцеления — новое насилие. Вместо близости — грубое использование. Вместо благодарности — право сильного. Гермиона сожгла свою жизнь ради этого. Ради него. И что она получила? Публичный позор и ощущение себя вещью, трофеем в его личной войне за самоутверждение. «Я тебя не прощала». Она повторила это для себя. Но прощение тут было не при чём. Дело было не в прощении прошлого. Дело было в том, что Малфой только что создал новое, свежее предательство. И она, своим откликом, своей капитуляцией, стала его соучастницей. Опускаясь на пол, Гермиона обхватив колени. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая. Она чувствовала себя ненужным, использованным инструментом. Дала ему ноги, и он использовал их, чтобы растоптать её. Всё, что было между ними — все эти разговоры, слёзы, совместная работа, даже та первая, неловкая близость — всё это в одно мгновение было обесценено, сведено к этому: он мог – и он взял. А она… позволила. В конце концов, позволила. У неё теперь даже не было прав на чистую святую жертвенность. Стыд был таким всепоглощающим, что хотелось стереть себя с лица земли. Сжечь коттедж. Уехать. Но куда? Мосты сожжены. Вся Британия видела её позор в газетах. А здесь… здесь была только стена, холодная пустота внутри и свежая, пульсирующая боль между ног — физическое напоминание о том, как низко она пала. Добыча. Шлюха. Сумасшедшая. Она сидела так часами, пока за окном не стемнело окончательно. Ледяная ясность отчаяния сменилась онемением. Мысли вращались по одному и тому же кругу: триумф — насилие — стыд — безысходность. Хэппи-энда не было. Не было даже горького, но честного финала. Грязная, запутанная реальность, в которой она застряла. С протезом, который работал. С мужчиной, который только что изнасиловал её. И с собой — сломленной, обманутой и не знающей, что делать дальше, потому что идти было некуда, а оставаться казалось невозможным.