От прилива до отлива

Самосуд. Намёки Тео о мести жгли её изнутри, как кислота. Это был возврат в самую тёмную, первобытную точку. Не искупление, не восстановление справедливости через закон – который, она знала, уже их оправдал, закрыв глаза – а слепая, кровавая расправа. Это вязалось с образом Драко, вышедшего из-под контроля, одержимого протезом или семейным проклятием. Но это также вязалось и с тем самым, изначальным Драко — злым, мстительным мальчишкой, выросшим в убеждении, что сила решает всё. Гермиона яростно тёрла виски, пытаясь выдавить из головы этот хаос. Пила шампанское, смеялась чуть громче, чем нужно, позволяла себе лёгкое, флиртующее прикосновение к рукаву Тео во время разговора. Это была игра. Маска. И она натянула её на себя с отчаянной решимостью. — Нас сфотографировали, — тихо сказала она Тео, когда они кружились в медленном танце. — Ракурс был… компрометирующий. Тео лишь усмехнулся, его рука уверенно лежала на её талии. — Пусть пишут. Связь с самой Гермионой Грейнджер — лучший пиар, который только мог свалиться на опального отпрыска Ноттов. — Но затем его лицо стало серьёзным, и он слегка отклонился, чтобы посмотреть ей в глаза. — Но мне важно, чтобы ты не пострадала, Гермиона. Ты уязвима. Не хочу быть ещё одним источником боли или сплетен. Скажи слово — и я найду этого фотографа. Золотом или угрозами заставлю плёнку исчезнуть. Искренность в его голосе тронула её. В этом безумном мире, полном масок и расчётов, он был одним из немногих, кто предлагал ей выбор. Девушка обняла его, по-дружески, и поцеловала в щёку. — Спасибо, Тео. Пусть будет, что будет. У меня нет сил бояться ещё и этого. Она чувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, как свинец, прожигающий её спину. Знала, где источник. И когда они вышли из танца, взгляд наконец материализовался. Драко подошёл к ним в тот момент, когда группа спонсоров отвлекла всеобщее внимание. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но глаза горели холодным адским пламенем. — Нотт, — его голос был тихим, но таким острым, что Тео на мгновение замер. — Мне нужно поговорить с Грейнджер. Наедине. По делу фонда. Это была наглая ложь, и они все трое это знали. Тео колебался, взгляд скользнул к Гермионе. Она едва заметно кивнула. Я справлюсь. Прежде чем она успела что-то сказать, сильная рука схватила её выше локтя — не больно, но с такой неоспоримой силой, что любое сопротивление было бы бесполезно и заметно. — Извините нас, — бросил Драко через плечо и поволок её прочь от шума зала, в боковой коридор. Не сказал ни слова, пока они не миновали несколько дверей. Его шаги были быстрыми, уверенными, трость почти не касалась пола. Малфой втолкнул её в полумрак огромной библиотеки Мэнора и захлопнул дверь с глухим стуком. Чары тишины, наложенные на комнату столетия назад, мгновенно поглотили все звуки снаружи. Он отпустил её руку, и Гермиона отпрянула, потирая локоть. — Что, чёрт возьми, ты себе позволяешь?! — Я? — он рассмеялся, коротко и беззвучно. — Я? А ты что себе позволяешь, Грейнджер? Удираешь, как воровка, не оставив даже записки. Исчезаешь на месяц. А затем появляешься здесь, разодетая, и висишь на руке у моего друга, как дешёвая… — Договори, — прошипела она. — Скажи. Хочу услышать, что крутится в твоей извращённой голове. — Шлюха, — выдохнул он, и слово повисло в воздухе, густое и грязное. — Нашла себе утешение в Нотте? Так просто? Бросила жалкого калеку и переметнулась к тому, кто цел и может предложить тебе больше, чем дыру в Шотландии? Ярость, белая и чистая, ударила ей в голову. Рука сама взметнулась и со всей силы врезалась в его щёку. Звук пощёчины прозвучал в тишине библиотеки громче выстрела. Драко даже не пошатнулся. На его бледной коже проступили красные следы её пальцев. В глазах не было боли, только дикое, первобытное торжество. Он поймал её руку, когда она занеслась для второго удара, и притянул девушку к себе так резко, что она врезалась в него грудью. Их губы сошлись в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Это было сражение. Укусы, боль, солёный привкус крови — то ли её, то ли его. Он разорвал застёжку на её спине, и тяжёлый шёлк соскользнул с плеч, упав к её ногам. Его руки были повсюду — грубые, требовательные, сметающие все преграды. — Я ненавидел тебя, — прошипел он в её шею, пока пальцы рвали тонкое кружево её нижнего белья. — Ненавидел каждый твой снисходительный взгляд, каждую ложку супа, каждую твою умную реплику. И хотел тебя. Каждый день. Каждую ночь. Приподнял её, поставив на низкую резную скамью у полок, и оказался между её бёдер. Его дыхание было горячим и неровным. Одной рукой он всё ещё держал её запястье, прижатое к старинному переплёту, а другую опустил между её ног. Его пальцы скользнули по влажной, чувствительной коже, найдя её клитор с такой уверенностью, будто картографировал это место годами. Гермиона вскрикнула — не от боли, а от шока, от того, как её тело тут же отозвалось на это грубое, точное прикосновение, вопреки гневу и стыду. — Видишь? — прошипел Драко, глядя ей в глаза, пока пальцы продолжали свой безжалостный, мастерский ритм. — Ты уже готова. Для меня. Всегда готова. Гермиона закусила губу, пытаясь подавить стон, но бёдра сами понеслись навстречу его руке, предательские, жадные. Он наблюдал за её борьбой с мрачным, торжествующим удовлетворением. Затем медленно вынул пальцы, блестящие от влаги, и поднёс их к её губам. — Оближи, — приказал он, голос не допускал неповиновения. — Вдохни свой запах. Попробуй, какая ты на самом деле. Какая ты для меня. Отвращение и возбуждение слились в один пылающий комок в её горле. Она колебалась секунду, но его взгляд, полный вызова и ожидания, сжёг последние остатки гордости. Её язык, быстрый и горячий, скользнул по его пальцам, слизывая свои же соки. Солоноватый, животный вкус заполнил рот. Это был акт предельной откровенности. — Вот такая ты, — выдохнул он, в глазах вспыхнуло что-то дикое, почти безумное. — Только моя. Острая боль смешалась с всепоглощающим, запретным удовольствием, когда он вошёл в неё без подготовки, одним жёстким, безжалостным толчком. Девушка вскрикнула, вцепившись ему в плечи, ногти впились в ткань сюртука. — Здесь, — он задыхался, движения были резкими, почти механическими. — В библиотеке. Наконец. Давно хотел… На пятом курсе. Когда ты часами прятала нос в книгах, а я делал вид, что изучаю что-то у окна… я как-то представил это. Как прижимаю тебя к полкам. Заставляю замолчать твой умный рот. Показываю тебе, на что способен настоящий волшебник. Не выскочка-гриффиндорец, а тот, в ком течёт древняя кровь. Каждое его слово было ударом. Каждое движение — актом осквернения. И она… отвечала ему. Тело, предательское и жаждущее, сжималось вокруг него, бедра двигались навстречу в каком-то древнем, позорном ритме. Стыд сгорал в пламени этого извращённого единства. — Ты моя, — прошептал ей в ухо, голос хриплый, полный неподдельного, дикого обладания. — Такая грязная, такая развратная шлюшка… ты можешь быть такой только со мной. Только я знаю, какая ты на самом деле. Запомни это. Не смей даже смотреть на Нотта. Ни на кого. Он кончил с низким стоном, глубоко внутри неё, и на миг всё его тело обмякло, прижавшись к ней. Затем отстранился, взгляд был мутным, неспокойным. Парень поправил одежду, движения были резкими. Гермиона стояла перед ним, полуголая, дрожащая, с разбитыми губами и глазами, полными ярости, стыда и невыносимой правды. Тишина библиотеки, нарушаемая только их прерывистым дыханием, давила. — Ты… ты изменился, — выдохнула Гермиона, голос сорванный, но уже снова пытающийся анализировать, структурировать хаос. — Это не просто злость. Это что-то… иное. Что с тобой, Драко? Я хочу понять. Он медленно поднял на неё взгляд. Ярость отступила, оставив после себя странную, ледяную усталость. — Понять? — он тихо рассмеялся, звук был сухим и горьким. — Ты хочешь поставить диагноз, Грейнджер? Магическое посттравматическое стрессовое расстройство? Или возврат к базовым поведенческим паттернам в условиях стресса? Ну же, доктор. Смелее! — Не смейся, — прошептала она. — Это важно. — Важно? — он сделал шаг к ней, и она не отступила, выдержав его взгляд. — А что, если я не изменился? — Он произнёс это так тихо, что ей пришлось замереть, чтобы расслышать. — Что, если это и есть я? Настоящий. Без того, что ты там себе придумала. Провёл рукой по лицу, и в этом жесте вдруг проглянула усталость, знакомая ей ещё по Стоунхейвену. — Ты видела то, что хотела видеть, — сказал Малфой уже без злости, почти отстранённо. — Жалкую, сломанную вещь, которую можно починить. Интересный проект. Сложную головоломку. Вложила в меня столько смысла, столько надежд на искупление… что просто не оставила места для возможности, что под всем этим мог не быть «хороший человек, попавший в плохие обстоятельства». А просто… человек. Со всей его грязью. Со всем его наследием. Посмотрел прямо на неё, взгляд был пугающе откровенным. — Возможно, я всегда был способен на это. Возможно, Стоунхейвен не сломал меня, а лишь… стёр всё лишнее. Оставил суть. А ты просто не хотела её видеть, пока не стало слишком поздно. Его слова повисли в воздухе, страшные и обезоруживающие в своей простоте. Это был не оправданный злом артефакта монстр. Это был циничный, травмированный мужчина, который смотрел в бездну внутри себя и больше не пытался притворяться, что её там нет. Гермиона почувствовала, как почва уходит из-под ног. Всё её построение о «внешнем влиянии» дало трещину. Он предлагал более страшное объяснение. Это и есть он. Настоящий. Мстительный. Насильник. Он посмотрел на неё, на её растерзанное платье на полу, и что-то в его взгляде дрогнуло — не раскаяние, а что-то более сложное, почти недоумение. Как будто Малфой и сам был шокирован чем-то. Но маска вернулась быстро. Он наблюдал за её замешательством, в уголке рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усталую усмешку. — А теперь беги, киска, — прошептал он хрипло, звучал почти ласково. — Разве не этим ты всегда занимаешься, когда становится слишком реально? Беги к Нотту. В свой безопасный лофт. Спрячься за своими книгами. Гриффиндорская отвага… она ведь только до первого по-настоящему грязного поцелуя, да? Это было одновременно и унижение, и признание. Он называл её по-детски зловещим прозвищем, напоминая о её факультете, прошлом, о том, что видит её уловку — подменять настоящее противостояние бегством. Тактическим отступлением. Отвернулся, делая вид, что изучает корешки книг на полке, давая ей последний шанс исчезнуть. Дверь в глубине зала тихо отворилась, пропуская полоску света из коридора. Гермиона, не сказав ни слова, наклонилась, подобрала своё платье, трансфигурируя его, и вышла в этот свет, оставив его одного среди древних фолиантов, пахнущих пылью, магией и высказанной правдой. Теперь она знала наверняка. Опасность исходила не от посторонней силы. А от самого Драко Малфоя. И остановить его, если он действительно задумал самосуд, было её моральным долгом. Девушка шла по коридору, прижимая к груди изумрудный шёлк, чувствуя, как его семя стекает по внутренней стороне бедра. Он снова сделал это. И его даже нельзя обвинить в насилии. Она чувствовала волны тепла, электричества, судорожные сжатия. Минимум два раза испытала оргазм, пока он вбивался в её тело. Разве при таком раскладе она может всерьёз рассчитывать, что у неё получиться повлиять на него? Всё очевидно. Власть всегда не у того, кто любит сильнее.