От прилива до отлива

(Шесть месяцев спустя) Ветер в Стоунхейвене пах так же, как и раньше — солью, водорослями, свободой. Драко стоял на обрыве, глядя, как волны разбиваются о скалы внизу, и впервые за долгое время не считал удары сердца. Железка под штаниной была чужой. Магловский протез, купленный в обычной клинике за обычные деньги, работал ничуть не хуже её изобретения. Может, даже лучше — потому что не жужжал магией, не создавал связей, не переливал тьму из одной души в другую. Просто металл и пластик. Просто функция. Просто жизнь без чуда. Или чудо другого рода. Малфой усмехнулся своим мыслям. Жизнь без чуда. Раньше он назвал бы это смертью. Теперь… теперь это было просто существование. А существование, оказывается, тоже имело вкус. Он вернулся в тот же коттедж. В Министерстве разрешили. Вернулся не потому, что хотел страдать — просто это был единственный дом, который у него когда-либо был по-настоящему. Не Мэнор с его призраками, не лондонский пентхаус с его фальшью. А этот маленький, обшарпанный домик у моря, пахнущий сыростью и… её отсутствием. Ирония судьбы была почти осязаемой – он начал здесь как калека, умирающий в одиночестве, и вернулся сюда же, снова калекой, снова один. Только теперь умел рубить дрова. И тренироваться до седьмого пота. И мог увлечённо смотреть на море часами, не чувствуя той липкой, удушающей тоски, что была раньше. Вёл дневник. Никогда не думал, что будет. Серая тетрадь в клетку, купленная в магловском магазине, заполнялась быстрыми догоняющими друг друга строчками — о погоде, о тренировках, о снах, в которых она всё ещё приходила к нему. И о том, как он просыпался и заставлял себя не искать телефон. Запрет на контакт был абсолютным. Изоляция от магического общества — без права переписки, без права встреч, без права даже знать, где она и что с ней. Министерство перестраховывалось – вдруг связь через протез сохранилась? Вдруг снова её заразит своей тьмой? Легче было просто развести их по разным углам, как двух бешеных зверей. Они и были бешеными. Только слишком зависимыми друг от друга. Уж он – точно. Драко не ждал её. Научился не ждать. Ходил в местный паб по вечерам, пил пиво с барменом Максом — здоровенным маглом с татуировками на руках и доброй душой — и даже позволял себе иногда смеяться над его дурацкими шутками. К ним периодически присоединялся хозяин паба, Билл. Они знали Драко как странного парня с протезом, который слишком много молчит и слишком много тренируется. Этого было достаточно. И Малфой был благодарен, что эти парни не доставали его расспросами. Мать писала ему совиной почтой — исключение, которое Министерство сделало для «поддержания семейных связей». Нарцисса наконец-то отпустила Мэнор. Продала, передала фонду, забыла — он так и не узнал деталей. Переехала в небольшой особняк в Италии, который чудом уцелел после всех конфискаций, и теперь присылала ему открытки с видами Тосканы и короткие записки: «Сынок, здесь тепло. Приезжай, когда всё закончится. Я всегда тебя жду». Когда всё закончится. Смешная фраза. Ничего не заканчивается. Просто становится другим. Он переписывался с Тео — редко, коротко, обходясь без имён и деталей. «У меня всё в порядке», «Как сам?», «Держись». Тео тоже держался. Шутливо предупреждал, чтобы Малфой больше не чудил (так он конспирировал в письмах историю с похищением бывших авроров), потому что прикрывать его задницу больше некому, так как его болгарский знакомец вышел на пенсию и теперь разводит коз в горах. Драко даже улыбнулся, представив этого мрачного типа с козами. О ней — ни слова. Он не спрашивал. Тео не говорил. Это было их негласное соглашение – не бередить, не надеяться, не разрушать то хрупкое равновесие, которое он с таким трудом выстроил. … Она появилась в среду. Обычный серый день, когда море штормило, а ветер гнул верхушки сосен. Драко колол дрова во дворе — ритмично, почти медитативно, когда вдруг замер, услышав звук. Шаги по гравию. Обернулся, и сердце пропустило удар. Грейнджер стояла у калитки. В простых джинсах, в свитере, с растрёпанными ветром волосами и этим своим проклятым, невозможным, живым взглядом. Гермиона Грейнджер. Живая. Настоящая. Здесь. Топор выпал из рук, едва не попав по здоровой ноге. — Привет, — сказала она, и голос её дрогнул. Он не мог двинуться с места. Боялся, что если сделает шаг, видение исчезнет, как исчезали все её образы в его снах. — Ты… — выдавил он. — Как? Тебе же нельзя… — Нельзя, — согласилась девушка и шагнула внутрь двора. — Знаешь, правила немного меняются, когда твой лучший друг становится главой Аврората. Он моргнул. — Поттер? — Ага. — Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него подкашивались колени. Одно колено. — Гарри Поттер, герой войны и, как выяснилось, очень изобретательный бюрократ. Нашёл лазейку. Семнадцать параграфов, три исключительных обстоятельства и одна личная подпись. Теперь я здесь официально. Как «куратор пост-реабилитационного наблюдения». — Куратор, — эхом повторил он. — Ну да. — Она подошла ближе. Так близко, что он почувствовал её запах — уже не только воспоминание, а реальность. — Буду наблюдать за тобой. Очень внимательно. Каждый день. — На десять лет? — На девять с половиной, — строго поправила она, машинально задрав нос. Гриффиндорская зазнайка. Эта привычка – из другой жизни, где они были по разные стороны. — Если не возражаешь. Он смотрел на неё и не верил. Не мог поверить, что это происходит наяву. — А если возражаю? — спросил он, голос предательски сел. — Тогда я буду наблюдать издалека, — серьёзно ответила она. — Буду сидеть в своём коттедже, кстати, я затеяла там ремонт… и пялиться на твой дом в бинокль. В пабе у Билла – я уже узнала, что ты там бываешь. Буду писать анонимные письма с признаниями. Буду… Он не дал ей договорить. Схватил в охапку, прижал к себе так, что девушка ойкнула, и зарылся лицом в её волосы. Она пахла дорогой, поездом, морем и ею. Тысячей вещей сразу. И всем, чего ему так не хватало. — Я с ума сошёл, — прошептал он в её макушку. — Я точно сошёл с ума. — Это не новость, — услышал он её приглушённый голос. — Но если ты про галлюцинации — нет. Я реальная. Щипни себя. Или давай я. Он не стал щипать. Просто стоял и держал её, чувствуя, как по щеке течёт что-то мокрое и совершенно неконтролируемое. — Эй, — она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты плачешь? — Ветром песок надуло, — нагло соврал Малфой. Но голос – хриплый – выдавал с потрохами. — Конечно. — Она улыбнулась, по её щекам тоже текло – горячее – то, что она скрывать не собиралась. — Ветром. Очень сильным ветром. Он выдохнул и уткнулся лбом в её лоб. — Зачем ты здесь? — спросил он. — Реально. Зачем? Девушка помолчала, собираясь с мыслями. — Я много путешествовала эти полгода, — сказала она наконец. — Ездила по миру, смотрела на людей, на места, на разные жизни. Думала, что если отвлекусь, если увижу достаточно нового, то… пройдёт. Эта тяга. Эта зависимость. Эта… любовь, которая разъедает душу. — И? — И не прошла, — подняла на него глаза, и в них была бесстрашная честность, которая когда-то свела его с ума. — Я поняла, что моя любовь к тебе — это не следствие травмы, не проклятие протеза, не больная привязанность. Это мой выбор. Мой, Драко. Единственный в жизни выбор, который я сделала не ради общего блага, не ради идеалов, не ради кого-то другого. А ради себя. Потому что ты — единственный человек в мире, рядом с которым я чувствую себя живой. По-настоящему. Со всей болью, со всей тьмой, со всем безумием. Малфой слушал и чувствовал, как внутри разжимается что-то, что было сжато годами. Страх. Одиночество. Неверие в то, что он может быть нужен кому-то просто так, без условий. — Я пытал людей. Держал их в подвале. Собирался убить. Во мне столько тьмы, что её хватило бы на десять жизней. И эта тьма теперь во мне навсегда. — Не преувеличивай, — девушка притворно закатила глаза. – Я видела и потемнее. — Я никогда не стану нормальным. Никогда не буду тем, кого можно привести к родителям, показать друзьям, не стыдясь. — Знаю. — Я буду срываться. Буду видеть кошмары. Буду просыпаться в холодном поту и орать. Буду причинять тебе боль — не специально, но буду. — Знаю. — И ты всё равно хочешь быть здесь? Со мной? Десять грёбанных лет? А может, и дольше? Девушка посмотрела на него долгим, тёплым взглядом. — Драко, — сказала она тихо. — Я Гермиона Грейнджер. Я всегда выбираю самое сложное. Так уж я устроена. Он рассмеялся. — Ты точно чокнутая! — На пару с тобой. … Они вошли в дом. Он вдруг увидел его её глазами — старый диван, гору книг у камина, грубые деревянные стены, пахнущие дымом и морем. — Здесь уютно, — сказала Гермиона, оглядываясь. — Совсем не похоже на логово безумного отшельника. — Я старался, — усмехнулся Малфой. Девушка прошлась по комнате, разглядывая корешки книг, тетради, несколько фотографий — мать на итальянской вилле, Тео, держащий какую-то странную рыбу. — У тебя было много времени, — заметила она. — Слишком много. Она остановилась у камина и повернулась к нему. — Был кто-то? — спросила она прямо. — За эти полгода? Драко сразу понял, что она имеет в виду. Покачал головой. — Нет. А у тебя? Она улыбнулась — чуть лукаво, вызывающе. — А если да? В его глазах мгновенно вспыхнули опасные огоньки. — Грейнджер, — голос стал низким, предупреждающим. — Не шути. Не шути с драконом. Она шагнула к нему и положила руки ему на грудь. — Малфой. С тех пор, как я призналась тебе в любви в том подвале, среди крови, плесени и страха, ничего не изменилось. Я твоя. Полностью. Безнадёжно. Навсегда. В глазах Малфоя разгорался огонь — но в нём не было угрозы. Только жадность. Только голод. — Тогда иди сюда, — прошептал он и прижал её к стене. Той самой стене. Гермиона замерла, и время будто остановилось. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось где-то в горле, бешеное, испуганное, предательское. Шершавая поверхность камня впилась в спину сквозь тонкий свитер. Те же неровности, та же холодная фактура. Запах дыма и моря, смешанный с его запахом. И он — близко, слишком близко, нависающий, тёплый, живой. Воспоминание ударило наотмаш — горячее, липкое, унизительное. Его руки, сжимающие её бёдра. Его голос, шепчущий. Её собственный крик, застрявший в горле. Боль, смешанная с запретным удовольствием. Стыд, который не смыть. Дёрнулась, инстинктивно пытаясь выскользнуть, но он не усилил хватку. Только прижался лбом к её виску и выдохнул — горячо, прерывисто, почти беззвучно. — Ш-ш-ш, — прошептал он. — Знаю. Я помню. Я тоже помню. Девушка замерла, вслушиваясь в его дыхание. Оно было неровным — не от возбуждения, а от чего-то другого. От страха. От воспоминаний. От боли, которую он тоже носил в себе. — Драко… — её голос сорвался. — Хочу переписать это воспоминание, — сказал он, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Стереть всё плохое. Начать заново. Позволишь? Подняла на него глаза. В полумраке комнаты его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, твёрдая линия челюсти, серебристые глаза, в которых сейчас не было ни тени той безумной, собственнической ярости. Только тепло. Только просьба. Только любовь, такая оголённая, такая незащищённая, что у неё перехватило дыхание. — Позволю, — выдохнула она. … Губы коснулись её губ — легко, почти невесомо. Не требовательно, как тогда. Исследующе. Словно впервые пробовал её на вкус и боялся спугнуть. Гермиона не отвечала — стояла, прижатая к стене, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Тело помнило. Каждая клетка помнила ту боль, то унижение, тот ужас. И отказывалось расслабляться. Он почувствовал это. Отстранился на миллиметр и посмотрел ей в глаза. — Я здесь, — сказал он тихо. — Только я. И ты. Ничего плохого не случится. Обещаю. — Ты не можешь этого обещать, — прошептала она. — Могу, — провёл большим пальцем по её скуле, стирая слезу. — Потому что если я сделаю тебе больно — убью себя. А мне очень не хочется умирать. Я только начал жить. Горькая, кривая усмешка тронула его губы. И в этой усмешке было столько самоиронии, столько честности, что она не выдержала — улыбнулась в ответ. — Дурак, — прошептала она. – Мой. — Твой. И поцеловал снова. … Этот поцелуй был другим. Медленным. Терпеливым. Он не брал — просил разрешения. Его губы скользили по её губам, дразня, пробуя, отступая и возвращаясь снова. Она чувствовала его дыхание — горячее, с лёгким привкусом огневиски. Чувствовала его руки — они лежали на её талии, не сжимая, просто удерживая, давая опору. Постепенно напряжение начало отпускать. Мышцы, сведённые страхом, расслаблялись. Сердце замедляло бешеный ритм. Она подняла руки и положила ему на грудь — чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьётся сердце, такое же неровное, такое же живое. — Я не кусаюсь, — прошептал он ей в губы. — А жаль, — выдохнула она, и это было настолько неожиданно, что он замер, а потом рассмеялся — тихо, хрипло, счастливо. — Я не против таких вещей. — Грейнджер, ты невозможна. — Знаю. Она потянулась к нему сама. Привстала на цыпочки и поцеловала, уже не позволяя, а требуя. И он ответил — так, как не смел раньше, отпуская контроль, позволяя себе просто быть. … Руки скользнули под её свитер — медленно, давая ей возможность остановить в любой момент. Она не останавливала. Кожа горела под его ладонями, каждая клетка отзывалась на это прикосновение, такое знакомое и такое новое одновременно. Он стянул с неё свитер, и холодный воздух комнаты обжёг плечи. Но тут же его губы нашли её шею — горячие, влажные, и холод отступил, сменившись жаром, разливающимся по всему телу. — Драко… — выдохнула девушка, запрокидывая голову. Целовал её ключицы, спускаясь всё ниже, оставляя за собой дорожку из мурашек. Расстегнул джинсы, и она помогла ему, чуть приподнимая бёдра, чтобы он мог стянуть их вниз. Гермиона осталась в тонких трусиках, но будто укутанная его взглядом — тяжёлым, жадным, но не пугающим. В нём было обожание. Чистое, неприкрытое, почти болезненное обожание. — Ты красивая, — сказал он хрипло. — Самая красивая женщина, которую я видел. — Врёшь, — выдохнула она. — Не вру. Драко опустился перед ней на колени. Снова на колени. Как тогда, в подсобке. Поклонение. Прижался губами к её животу, к бедру, к самому чувствительному месту через тонкую ткань. Девушка вздрогнула, вцепившись пальцами в его волосы. — Драко… — Хочу, чтобы ты чувствовала только удовольствие, — прошептал он, глядя на неё снизу вверх. — Только его. Никакой боли. Никакого страха. Можно? Она кивнула, не в силах говорить. Он стянул с неё последнюю преграду — медленно, почти благоговейно. И приник губами к самому сокровенному. Это было не похоже на подсобку. Там он брал, требуя, заставляя отвечать, доказывая своё мастерство. Здесь он дарил. Каждое движение языка, каждое касание губ было пропитано нежностью, такой острой, что у неё сжималось сердце. Она таяла. Стекала по стене, не в силах держаться на ногах, но он поддерживал её, не давая упасть, продолжая эту сладкую пытку. Волны удовольствия накатывали одна за другой, разгоняя кровь, заставляя стонать — не сдавленно, не стыдливо, а открыто, навстречу ему. Драко довёл её до края медленно, растягивая каждое мгновение, изучая каждую реакцию. А когда Гермиона уже была готова разорваться от напряжения, сделал одно точное движение — и мир взорвался. Она кричала — не прячась, не стесняясь, выгибаясь в его руках, чувствуя, как оргазм прошивает каждую клетку, стирая последние следы страха, последние тени прошлого. Малфой поймал её, прижал к себе, не давая упасть. И сам дрожал — от напряжения, от желания, от той невероятной близости, которая только что произошла. — Мой любимый вкус, — прошептал он в её волосы. — Я так люблю этот вкус, Грейнджер. Ты даже не представляешь. Она пришла в себя медленно — чувствуя, как Драко держит её, как его сердце колотится где-то рядом с её. Признание. Очень в его духе. — Я представляю, — выдохнула она. — Я тоже так люблю. … С растрёпанными ею волосами, в полностью расстёгнутой рубашке, с блестящими губами…Довольный. Малфой подхватил её на руки и отнёс к камину. Опустил на ворох пледов, которые они сгрудили у огня, и лёг рядом, прижимаясь всем телом. — Ещё? — спросил, глядя на неё сверху вниз. — Ещё, — кивнула она. Он вошёл в неё медленно — так медленно, что Гермиона чувствовала каждое движение, натяжение, заполнение. Это было не похоже ни на что, что было раньше. Возвращение домой. Грейнджер обвила его ногами, притягивая ближе, глубже, чувствуя, как он дрожит внутри неё, пытаясь сдерживаться, чтобы не сделать больно. — Не надо, — прошептала она. — Не хочу, чтобы ты сдерживался. Я сильная. Я выдержу. — Знаю, — выдохнул он. — Ты самая сильная из нас. Но сегодня я хочу быть нежным. И он был. Боже, как он был нежен... Каждое движение — просьба. Каждый вздох — обещание. Смотрел на неё так, будто Гермиона была единственным светом в его промёрзшей вселенной, и этот свет наконец-то вернулся. Девушка кончила снова — тихо, почти беззвучно, просто зажмурившись и прикусив губу, чтобы не закричать. А следом за ней — он, уткнувшись лицом в её плечо, с хриплым, рваным стоном, в котором было столько боли и счастья, что у неё сжалось сердце. … Гермиона и Драко лежали, переплетённые, у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая тёплые блики на их разгорячённые тела. Он гладил её по спине, она водила пальцем по его груди, рисуя невидимые узоры. Так тривиально. Так правильно. — Знаешь, — сказала она тихо, — я боялась, что никогда не смогу… после того раза. Что эта стена будет всегда напоминать. — И? — Теперь она напоминает о другом. — Она подняла на него глаза. — О том, как ты вернул мне... Этот дом. Даже эту чёртову стену. Как сделал её снова нашей. Он поцеловал её в висок. — Я всё верну, — прошептал он. — Сотру каждое плохое воспоминание. Я буду возвращать тебе по кусочку всё хорошее, что было. Девушка улыбнулась и прижалась к нему крепче. За окном шумело море. В камине умирали угли. Двое людей, которые прошли через ад и выжили — вопреки всему — лежали в обнимку и учились заново доверять, любить, жить, исцеляться. У них для этого было много времени. Море внутри них наконец успокоилось. Прилив сменился отливом. И на чистом песке остались только их следы — уходящие вдаль, к горизонту, туда, где начинается новая жизнь.