То, что никогда не заживёт (What Never Heals)

      Срыв произошёл совсем не так, как ожидал Шейн. Дело было не в том, что Илья сказал что-то не то, явился без приглашения или полез помогать там, где не следовало. Причина оказалась куда мельче, подлее и необъяснимее. Всё закрутилось из-за обычной кружки.       Шейн потянулся за ней на кухонной стойке и задел локтём. Кофе выплеснулся на ламинат — тёмное, расползающееся пятно. Секунду он смотрел на него безучастно, а затем резко выдохнул:       — Чёрт.       Илья был рядом — ну разумеется. Не нависал над душой. Ничего не предлагал. Просто присутствовал на кухне, как предмет мебели, насчёт которого Шейн всё никак не мог определиться — оставить или вышвырнуть вон.       — Я принесу полотенце, — автоматически сказал Илья, уже разворачиваясь.       — Не надо.       Слово вырвалось у Шейна прежде, чем он успел себя остановить.       Илья замер на полпути. Медленно обернулся.       — Хорошо, — сказал он. Теперь он всегда говорил «хорошо». Будто это было перемирие. Будто это было доказательством того, что он учится.       Шейн сам схватил бумажные полотенца, неловко подкатив коляску ближе; он ругался под нос, когда одно из них выскользнуло из рук и упало на пол.       Илья не шелохнулся. Так было только хуже.       — Не обязательно стоять здесь с таким видом, будто тебя экзаменуют, — процедил Шейн сквозь зубы.       — Я не стою, — ответил Илья. — Я просто...       — Ждёшь? — перебил его Шейн. — Ты всегда ждёшь.       Слова повисли между ними, острые и неожиданные.       Илья стиснул челюсти:       — Я стараюсь не делать хуже.       Шейн издал хриплый, злой смешок:       — Поздно спохватился.       Тишина затянулась. Кофе был почти вытерт, но столешница оставалась липкой. Шейн тер её сильнее, чем требовалось, движения были дёргаными. Руки ломило. Плечи горели. Он это игнорировал.       — Знаешь, что самое паршивое? — вдруг спросил Шейн.       Илья посмотрел на него настороженно:       — Скажи мне.       Это самое «скажи мне» и стало последней каплей.       — Не делай так, — огрызнулся Шейн. — Не веди себя так, будто для тебя это какая-то работа над ошибками. Будто ты приходишь, делаешь пометки и надеешься со временем всё выполнить по инструкции.       — Я не...       — Ты уехал, — перебил его Шейн. Его голос стал громче, резче. — Ты не колебался. Ты ничего не объяснил. Ты даже не поинтересовался, каково мне будет оказаться брошенным. Ты просто... исчез.       Илья не спорил.       Это молчание стало той самой открытой дверью, в которую Шейн, сам того не зная, давно хотел войти.       — Знаешь, сколько я ждал? — продолжил Шейн. — В том коттедже? Я даже не звонил тебе. Я думал... — его голос на мгновение сорвался. Он сглотнул. — Я думал, что если дам тебе пространство, ты появишься.       Илья побледнел.       — Но ты не приехал, — сказал Шейн. — И в ту ночь я кое-что усвоил.       Голос Ильи прозвучал глухо:       — Что?       — Что даже если ты мне и нужен, это теперь только моя проблема.       Слова легли тяжело, окончательно.       Илья выглядел так, будто его ударили.       Хорошо. Шейн не собирался смягчать удар.       — И я перестал, — произнёс Шейн. — Я построил жизнь, в которой не было места для тебя. Я женился на женщине, с которой мог быть нормальным. Я сделал хоккей своим миром, потому что он никогда не требовал от меня объяснений.       Илья открыл рот. И закрыл.       — А потом, — сказал Шейн, — когда всё полетело к чертям — когда я потерял семью, своё тело, единственную вещь, в которой мне позволялось быть собой, — появился ты.       Его руки теперь дрожали. Он не скрывал этого.       — Ты не имеешь права быть здесь только потому, что я сломлен, — сказал Шейн. — Ты не имеешь права возвращаться в момент, когда я наконец-то слишком устал, чтобы тебя прогонять.       — Я не знал, — тихо произнёс Илья. — Насколько всё плохо...       — Ты не знал, потому что не хотел знать! — отрезал Шейн. — Потому что «знать» означало бы «взять на себя ответственность».       Это попало в цель. Илья, наконец, вздрогнул. Его плечи напряглись, будто он готовился к удару.       — Хочешь знать, каково это было? — продолжил Шейн, теперь уже беспощадно. — Проснуться в той больнице и осознать, что позвонить больше некому? Что единственный человек, который знал меня — по-настоящему знал, — решил, что я не стою риска?       — Мне было страшно, — сказал Илья; голос его надломился вопреки воле.       — Я знаю, — мгновенно ответил Шейн. — В этом-то и проблема. Я знаю.       Гнев покинул его, оставив на своём месте лишь изнеможение и саднящую пустоту.       — Я годами убеждал себя, что тебе было страшно по веской причине, — сказал Шейн уже тише. — Что ты защищаешь себя. Что любовь ко мне тебя бы разрушила.       Он поднял взгляд на Илью — глаза Шейна блестели, в них не было прощения.       — Но знаешь, что разрушило меня?       Илья покачал головой, едва дыша.       — Вера в то, что ты вернёшься, если я буду ждать достаточно долго.       Слова прозвучали негромко. Сокрушительно. Шейн откинулся на спинку коляски, внезапно обессилев. Грудь болела. Руки ныли. Всё тело чувствовало себя так, будто его выжали досуха.       — Дело не в прощении, — сказал Шейн. — Я даже не знаю, возможно ли оно. Дело в том, что каждый раз, когда ты говоришь, что остаёшься сейчас, я слышу только одно: ты не остался тогда.       У Ильи глаза были на мокром месте. Он не вытер слёз.       — Я не могу это изменить, — сказал он.       — Нет, — согласился Шейн. — Не можешь.       Они сидели среди этих обломков, оба тяжело дыша; кухня казалась слишком тесной для всего, что было сказано. Наконец Илья заговорил снова.       — Есть ли что-то, — осторожно спросил он, — что я могу сделать сейчас, чтобы не стало хуже?       Шейн задумался. О годах, когда он проглатывал слова. О ночах, когда приказывал себе не хотеть. О гневе, которому теперь некуда было деваться, кроме как наружу.       — Да, — произнёс Шейн.       Илья слегка выпрямился, вопреки всему надеясь на что-то.       — Перестань пытаться заслужить прощение, — отрезал Шейн. — Если остаёшься — просто будь здесь. Не надо строить из себя грешника на покаянии или отрабатывать свой долг.       Илья медленно кивнул:       — Хорошо.       — И не проси меня успокаивать тебя, — добавил Шейн. — У меня не осталось ничего, что я мог бы дать тебе эмоционально. Я трачу все силы просто на то, чтобы пережить этот день.       — Я понимаю, — сказал Илья.       Шейн долго изучал его, затем выдохнул.       — Я всё сказал, — произнёс Шейн. — Всё. Всё то, что я не сказал, когда ты ушёл. Всё то, в чём убеждал себя, будто это не важно.       Голос Ильи был едва слышен:       — Спасибо.       Шейн покачал головой:       — Не благодари. Это было не для тебя.       Он развернул коляску к коридору, давая понять, что разговор окончен. Пока он направлялся к выходу из кухни, в груди становилось одновременно и легче, и тяжелее. Гнев не исчез, но он больше не гнил у него внутри. Он сказал это. То самое, что проглатывал годами.       И неважно, останется ли Илья, станет ли это всё чем-то, с чем можно жить дальше, — теперь Шейн знал одну истину с болезненной ясностью: молчание ранило его сильнее, чем когда-либо могла ранить честность. И он больше не собирался нести эту ношу в одиночку.