И не покинь

я остаюсь один,

проспект теряется в ночи

все это сон— или я приговорен здесь стыть, пока не вышел мой срок?

——— 14 февраля. Этот ли день был отправной точкой? Может, раньше? 13 числа? А может, это произошло… 7-го? А может, всё решилось ещё тогда, когда они были юниорами? Может. Но это сейчас роли не играло. ——— Тело стекло по стене прямиком на пол. Ноги — вата. Держаться не было желания. Раздевалка пуста. Вдалеке слышался победный гул. В голове шум. Тихий, назойливый, как помехи у старого советского телевизора. 8 место. Проиграл? Видимо, да. Кому? Себе. Другим он не проиграет. Он бог. Боги проигрывают только себе. Привкуса горечи из-за упущенной возможности не было. Ничего не было. Руки монотонно прочёсывали волосы, которые когда-то были аккуратно завиты. Пальцы лишь изредка путались в отросших прядях, нарушая однотонность действия. Мыслей не было. Это пугало. Но было тяжело. Внутри всё сдавлено. Дышать невозможно. В помещении эхом разносились короткие, сдавленные вдохи. Паника? Нет, не она. Но близко. — Я подвёл? — беззвучно в пустоту слетел с губ вопрос, на который в голове уже был ответ, нежеланный, но был. «Да, подвёл. Всех подвёл. Себя. Отца. Федерацию. Подвёл всех». — Ilya, you're pathetic, — всё так же приглушённо он выносил себе приговор. Сколько времени прошло? 10 минут? 15? 20? Неизвестно. Сколько он просидел в дереализации? Был ли смысл вообще задумываться об этом? Стук. Настойчивый. Скрип дверных петель. Видимо, дожидаться разрешения на вход не стали. Его бы и не последовало. Щелчок. Включили свет. Неприятно. Глаза уже привыкли к темноте. Шаги.. размеренные, аккуратные, пронизанные единственной надеждой — не спугнуть. Илья не стал смотреть на нарушителя уединения. Он, может, и хотел, но сил не было. Тело было неподвластно ему. Какое уж там тело, он весь себе неподвластен. Кто-то подошёл. Просто встал. Просто смотрел. Для чего? Пересилив себя, Малинин всё-таки поднял взгляд на фигуру, стоящую в шаге от него. Это был он. Высокий, патлатый, нейтральный спортсмен. Пётр Гуменник. — Зачем ты тут? — на выдохе, почти ничтожно, спросил Илья, не зная, что именно хотел услышать в ответ. — Don't feel sorry for me. Just don't feel sorry. Please. Внимательно прислушавшись к словам, Гуменник опустился на колени, дабы быть наравне с собеседником. — Не буду, — голос Петра, в отличие от ильинского, звучал спокойно, уверенно. — Пошли отсюда. Все уже разошлись. — Я не могу. — Я отведу, Илюш, пошли. Тебя никто не будет озадачивать лишними вопросами. Договорив, нейтральный спортсмен опустил тёплую ладонь на плечо. Не почувствовав отторжения, пальцы аккуратно, неторопливо выводили своеобразные узоры, стараясь снять напряжение с мышц. — What difference does it make where I'll be alone?— блондин задумался: хотел ли он оставаться сегодня один, или это была вынужденная мера? — I won't leave you if you want to,— прозвучало на чужом, ломаном английском. Пётр чувствовал, что именно это должно было звучать на неродном для него языке. Илья впал в ступор. В данный момент он не очень понимал собственное «хочу». В голове лениво стали всплывать эпизоды случайных встреч с Гуменником, их непреднамеренные столкновения взглядами. Да, именно столкновения, иначе это не охарактеризовать. Ладно, со стороны Ильи они не были случайностью. Его просто манило к нейтральному спортсмену. Не зря же в таких ситуациях вспоминают клишированное «противоположности притягиваются». Казалось, что всё это время он наблюдал за запретным плодом. В какой-то степени так и было. — Ну так что, пойдём? — I can't get up. Посчитав это за призыв к действию, Пётр стал бережно поднимать обессиленное тело. Илья не сопротивлялся, он чувствовал, что так надо. Что так и должно быть. Сердце начинало скулить, ненавязчиво напоминая о том, что оно всё ещё чувствует, что оно у Ильи ещё есть. Только сейчас не до этого. Мысли не тут. ——— Идти пришлось в номер Гуменника. Как бы Пётр ни пытался что-то узнать у Ильи, ничего не выходило. Тот лишь лежал бесформенной массой в чужих руках. Сегодня можно. Сейчас ему можно быть слабым. Ему можно быть слабым рядом с ним, сердце так подсказывает. Время 03:48. Поздновато, но как вышло. В комнату попадали тусклые лучи уличных фонарей, наполняя помещение особой атмосферой. Включать свет не было желания ни у кого — он был лишним. Пётр оставил блондина на кровати, сам же пошёл за всем необходимым. Вернувшись, парень аккуратно снял костюм с Ильи, сменив его на свободную футболку с шортами. Малинину, в принципе, не было разницы, в чём в данный момент существовать. Американец продолжал сидеть, оперевшись так, как его усадил Гуменник. Сам же парень сел неподалёку на стул, чтобы не смущать гостя: всё-таки они не были близки. — It's hard for me, you know,— начал откровения юноша, стараясь вытянуть из себя всю тяжесть, что осела в теле осадком, ведь Петя позволял это сделать. — And by the way… sorry for the English, I can't do it any other way. You expected a different result from me, too. С каждым словом Илье становилось легче. Да, не намного, но легче. Ему было приятно, что за это время темноволосый не задал ни одного вопроса, а только внимательно вслушивался в тихий монолог, не желая его прерывать. — I don't know what I should feel. I don't want to cry or get angry. I don't feel offended. Yes, I've been training a lot. Yes, I've been working hard for the Olympics. But what's the result? — с каждым новым словом дыхание сменяло темп, но заканчивать не хотелось. — I don't feel anything about losing… Сказав это, парень свалился на матрас, принимая полностью лежачее положение. Одеяло встретило его приятной прохладой, слегка отрезвляя туманное сознание — то, что нужно. После небольшого, но продуктивного монолога на душе стало легче. Время, проведённое с ним, лечило. Собравшись с остатком сил, Илья перевёл свой расфокусированный взгляд на Петра. Без очков было тяжело, но за Гуменником всегда хотелось наблюдать: на репетициях перед прокатом, в коридорах после тренировок, в столовой во время обеда — и сейчас тоже. Сейчас тоже хотелось смотреть на него и улавливать малейшие изменения его мимики. Пётр сидел расслабленно, опершись на спинку стула, не отводя своего тёплого взгляда от младшего. В распущенных волосах играли блики уличных фонарей. В этом было своё очарование. Илья залюбовался. Это заметил и сам Гуменник. Даже сейчас, не задавая лишних вопросов, он просто вскинул бровь. Сначала Малинин хотел сделать вид, что это случайность, мол, с кем не бывает… Но, как будто бы сидя в его комнате, находясь в его одежде и лежа на его кровати, это было бы странно. Недолго сомневаясь, Илья решил выпалить то, что крутилось на языке уже какое-то время. — Ты же ляжешь со мной? — голос звучал сипло, но это не то, на что стоило обращать сейчас внимание. — Лягу. Большего от Пети и не ожидалось услышать. Этого было достаточно. Илья что-то почувствовал впервые за этот день — нечто смежное между облегчением и нежным трепетом. Эти чувства тягуче наполняли его пустоту. Отвернувшись к стенке, он свернулся калачиком, ощущая, как позади него продавливается под тяжестью чужого тела вторая половина кровати. Это было приятно. Рука Петра легла поверх талии аккуратно, стараясь не причинять лишнего дискомфорта. Малинин на это лишь прижался ближе к нему спиной, позволяя Гуменнику зарыться носом в светлую копну волос. От чужого присутствия рядом по коже пробежались мелкие мурашки, но от этого было приятно — было приятно ощущать его тепло всем телом. Его сердцебиение наводило дрему. Это ощущалось правильно. Почему всё вышло так? Потому что так надо. Потому что сейчас не важно. Потому что сейчас можно не думать.