Клятва

Дилану казалось, что единственный способ не сойти с ума окончательно — это вернуться к привычной рутине. Стрим. Его аудитория, его код, его виртуальный мир, где нет места лукам, присоскам и безумным соседям в мятных толстовках. — Ладно, — выдохнул Дилан, замазывая тональником особенно яркие красные круги на лбу и шее. — Просто игнорируй его. Закрой дверь на замок, надень наушники с шумоподавлением и делай вид, что ты один во вселенной. Он настроил свет, проверил микрофон и нажал кнопку «Start Streaming». — Всем привет, ребят, давно не виделись, — Дилан нацепил свою привычную маску спокойного стримера, хотя внутри у него всё дрожало. — Сегодня у нас по плану разбор кода и немного чилла. Извините за перерыв, были… технические шоколадки с оборудованием. Чат летел со скоростью света: «Дилан вернулся!», «Что у тебя с лицом?», «Почему дверь забаррикадирована шкафом?». Дилан старался не смотреть на дверь. Он погрузился в работу, монотонно объясняя строки кода. Прошло десять минут. Двадцать. Он начал расслабляться. Тишина в квартире казалась благословенной. Но он забыл, что для Ло не существует преград. Скрип-скрип-скрип... Дилан замер. В наушниках он не слышал звука, но почувствовал вибрацию пола. Дверная ручка медленно повернулась. Потом еще раз. Потом в дверь что-то глухо ударилось. — Игнорируй, — прошептал Дилан, поправляя микрофон. — Просто продолжай. Внезапно из-под двери в комнату начал заползать… тонкий пластиковый наконечник стрелы. Ло пропихивал её в щель между полом и дверью. Чат взорвался: «ДИЛАН, СМОТРИ ПОД НОГИ!», «ЧТО ЭТО ЗА ЗМЕЯ?!», «К ТЕБЕ ЛОМИТСЯ МЯТНЫЙ УБИЙЦА?!». — Ребят, это просто... кошка. Сосед завёл кошку, — соврал Дилан, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. И тут раздался звук, который Дилан услышал даже через профессиональные наушники. — ...я насрал в бас-барабан... — донеслось из-за двери, тихо, но отчетливо. — ...ритм стрима нарушен... требуется калибровка... Дилан зажмурился. — Ло, уходи, — прошипел он в сторону двери. — Я работаю. Уйди, блять! Но Ло не собирался уходить. Внезапно дверь содрогнулась от мощного удара. Видимо, Ло использовал какой-то самодельный таран или просто навалился всем весом. Замок жалобно хрустнул, и дверь распахнулась. В проёме стоял Ло. Он выглядел как бог войны из магазина игрушек: в каждой руке по луку, за спиной корзина со стрелами, очки сверкают в свете софтбокса. — ПРЯМОЙ ЭФИР — ЭТО ТОЖЕ РИТМ! — взревел Ло, врываясь в кадр. — Я НАСРАЛ В БАС-БАРАБАН! СИНХРОНИЗАЦИЯ С АУДИТОРИЕЙ! ЧПОК! — Синяя стрела прилетела Дилану точно в лоб, прямо перед камерой. ЧПОК! — Красная присосалась к микрофону, заглушая звук. Чат просто сошёл с ума: «О БОЖЕ, ЭТО ЖЕ ЛО!», «ОН СТРЕЛЯЕТ В НЕГО!», «ЧТО ОН СКАЗАЛ ПРО БАРАБАН?!», «ЛУЧШИЙ СТРИМ В ИСТОРИИ!». Дилан сорвал наушники, его лицо перекосилось от ярости. — ТЫ ЧТО, СУКА, ТВОРИШЬ?! У МЕНЯ ТРИ ТЫСЯЧИ ЧЕЛОВЕК НА СТРИМЕ, ТЫ, МЯТНЫЙ ТЫ ДОЛБОЁБ! ЧПОК! Ло не раздумывая выстрелил из второго лука. Светло-зеленая стрела снайперски влетела Дилану в паховую область. Дилан задохнулся. Он медленно сполз со стула, исчезая из кадра, и только его рука судорожно цеплялась за край стола. — М-м-м-пф... сука... блять... Ло... я тебя... выебу... прямо на стриме... — прохрипел Дилан, пытаясь не потерять сознание от шока и унижения. Ло подошел к веб-камере, поправил очки и, глядя прямо в объектив, произнес с абсолютным спокойствием: — Трансляция завершена. Барабан пуст. Я насрал в него. Всем спасибо, подписывайтесь на ритм. Он протянул руку и нажал «End Stream». Дилан лежал на полу, утыканный стрелами, слушая, как Ло начинает методично расставлять стрелы по его комнате, напевая свою мантру. Стрим прошел «успешно»: Дилан стал легендой интернета, а Ло официально признали самым опасным лучником в мире пастельных тонов. — Ненавижу... — прошептал Дилан, отдирая стрелу от паха. — Как же я тебя, блять, ненавижу. Дилан лежал на ковре, скрючившись в позе эмбриона. Ярко-зеленая стрела, прилипшая к его паху, издевательски подрагивала в такт его судорожному дыханию. В глазах темнело, внизу всё пульсировало тупой, тянущей болью, а в голове набатом била тишина после только что выключенного стрима. — М-м-м... сука... за что... — прохрипел Дилан, утыкаясь лбом в ворс ковра. Внезапно звуки шагов Ло стихли прямо у него над ухом. Дилан почувствовал, как матрас кровати, у которой он лежал, прогнулся — Ло опустился на колени рядом с ним. Дилан ожидал чего угодно: нового выстрела, лекции о чистоте звука или очередного «я насрал в бас-барабан». Но Ло сделал нечто гораздо более пугающее. Он медленно наклонился к самому лицу Дилана. Его мятный капюшон затенил всё вокруг, а стёкла очков блеснули так близко, что Дилан увидел в них своё собственное искажённое от боли отражение. Ло протянул руку и — на удивление осторожно — коснулся кончиками пальцев щеки Дилана, прямо там, где краснел след от присоски. — Твои вибрации... — прошептал Ло. Его голос больше не был механическим. Он был низким, вкрадчивым и пугающе... интимным. — Они изменились, Дилан. Дилан замер, перестав даже дышать. Боль в паху на секунду отступила перед лицом надвигающейся психической атаки. — Ло... ты чего, блять, творишь?.. — выдавил он, пытаясь отодвинуться, но Ло плавно переместил руку ему на затылок, слегка перебирая волосы. — Ты звучишь как надломленная струна, — продолжал Ло, игнорируя вопрос. Он придвинулся ещё ближе, так что кончик его носа почти коснулся носа Дилана. — Это... возбуждающий резонанс. Я чувствую, как твой пульс бьёт в долю. Тук-тук. Тук-тук. Ло опустил взгляд ниже, на ярко-зеленую стрелу, торчащую из Дилана. Он протянул вторую руку и медленно, почти ласково, обхватил пальцами пластиковое древко стрелы. — Я насрал в бас-барабан, Дилан, — выдохнул Ло прямо ему в губы, и его дыхание пахло мятной жвачкой и чем-то холодным. — Но ты... ты — мой лучший инструмент. Хочешь, я настрою тебя по-настоящему? Дилан почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Это было не просто безумие. Это был какой-то запредельный уровень «подката», рождённый в сломанном мозгу Ло. — Ло, отвали... — простонал Дилан, но в голосе не было прежней уверенности. — Ты... ты пугаешь меня больше, чем эти ебучие стрелы. Убери руки. Ло чуть заметно улыбнулся — это была первая настоящая улыбка за долгое время, но от неё Дилану захотелось закричать. Ло слегка потянул за стрелу, не отрывая её, а просто заставляя присоску натянуться. — Боль — это лишь прелюдия к чистому звуку, — прошептал Ло, наклоняясь к самому уху Дилана. — Не сопротивляйся ритму. Я насрал в бас-барабан... специально для тебя. Чтобы ты услышал только меня. Дилан зажмурился, чувствуя, как Ло продолжает перебирать его волосы, а вторая рука на стреле начинает ритмично, медленно её покачивать. — Господи... — выдохнул Дилан в ковер. — Просто убей меня. Пожалуйста. Выстрели мне в глаз и закончи это. — Смерть — это тишина, — возразил Ло, прижимаясь своим лбом к лбу Дилана. — А нам ещё нужно доиграть этот сет. Ты — мой главный бас, Дилан. Мой самый глубокий звук. Ло медленно, мучительно медленно начал наклоняться к губам Дилана, всё ещё сжимая стрелу в его паху. Дилан понял: его обещание «выебать Ло» обернулось против него самого, только в какой-то извращенной, мятно-барабанной версии, от которой не было спасения. Ужас перешёл в новую фазу. Фазу, где стрелы были лишь началом чего-то гораздо более странного и неизбежного. Ло был в миллиметрах от губ Дилана. Его глаза за очками светились нездоровым, лихорадочным блеском, а дыхание, пахнущее мятой, обжигало лицо. Стрела в паху Дилана всё ещё покачивалась, удерживаемая рукой Ло, и это ощущение было одновременно унизительным и парализующим. Дилан чувствовал, как Ло приближается, как его губы уже почти касаются... В этот момент в Дилане что-то щелкнуло. Ненависть, страх, отвращение и бессилие слились в одну мощную волну отторжения. Ему было всё равно, что Ло сломан, что он не понимает, что делает. Это было слишком. Слишком близко. Слишком интимно. Слишком безумно. Собрав последние силы, Дилан резко выбросил руку вперёд и с силой прижал ладонь к лицу Ло, закрывая его рот. Он оттолкнул его, не давая поцелую состояться. — ЗАТКНИСЬ! — выдохнул Дилан сквозь стиснутые зубы. Он отпрянул от Ло, вырвавшись из его захвата. Рука Ло, державшая стрелу, разжалась, и ярко-зеленое древко отвалилось от Дилана с противным чпоком, оставив после себя жжение и влажный след. Ло замер. Его глаза за стёклами очков расширились от неожиданности и чего-то похожего на растерянность. Его лицо, наполовину скрытое ладонью Дилана, выразило такое глубокое недоумение, будто он только что столкнулся с абсолютной, необъяснимой стеной. Дилан отдёрнул руку, тяжело дыша. Он поднялся на трясущихся ногах, пытаясь отойти подальше от Ло. — НИКОГДА. БЛЯТЬ. НИКОГДА! — прошипел Дилан, отступая к стене. — ТЫ ПОНЯЛ?! НИКОГДА, БЛЯТЬ! Я ТЕБЯ ВЫЕБУ В РОТ ВООБЩЕ, ТЫ, СУКА, НЕ ПОЙМЁШЬ! Ло молчал, глядя на него. На его лице больше не было ни безумной улыбки, ни фанатичного блеска. Только пустота и непонимание. Как будто его сложный механизм дал сбой, столкнувшись с неожиданным препятствием. — ...Ритм... — Ло попытался что-то сказать, но его голос был сломанным, еле слышным. — НЕТ НИКАКОГО, БЛЯТЬ, РИТМА! — Дилан ударил кулаком по стене, не чувствуя боли. — НЕТ НИКАКОГО БАРАБАНА! ЕСТЬ ТОЛЬКО ТЫ, ЕБАНУТЫЙ В ХЛАМ, И Я, КОТОРЫЙ ТЕБЯ СЕЙЧАС ПРОСТО УБЬЁТ! Ло продолжал смотреть на него, и в его глазах появилось что-то, чего Дилан не видел уже очень давно: боль. Не физическая, а какая-то глубокая, внутренняя. Как будто его сложная «музыкальная» вселенная столкнулась с реальностью и разбилась вдребезги. — Но... — Ло попытался протянуть руку, но Дилан отшатнулся. — УЙДИ! — выкрикнул Дилан. — ИЛИ Я СЕЙЧАС, КЛЯНУСЬ, ВЫЗОВУ КОПОВ! Я СКАЖУ, ЧТО ТЫ МЕНЯ ДОМОГАЕШЬСЯ, И ТЕБЯ ЗАБЕРУТ К ХУЯМ! ТЫ, МЯТНЫЙ ТЫ ПИДОР! УЙДИ! Ло медленно опустил руку. Его мятный капюшон сполз, открывая бледное, искажённое лицо. Он развернулся и, не сказав больше ни слова, медленно, почти шаркающей походкой вышел из комнаты, оставив Дилана стоять, тяжело дыша, посреди разбросанных стрел и обломков их отношений. Ужас не закончился. Он просто изменил свою форму. Теперь он был не в присосках и криках, а в этой звенящей тишине и сломанном взгляде Ло, который, возможно, впервые за долгое время по-настоящему осознал, что причиняет боль. Дилан рухнул на кровать, дрожа всем телом. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать образ Ло — этот пустой взгляд, этот сломленный голос, этот мятный капюшон, от которого теперь воротило. «Ушёл, — убеждал он себя. — Всё, он ушёл. Я в безопасности». Но безопасности не было. Его дыхание было сбивчивым, сердце колотилось, как загнанная птица. Он пытался вдохнуть глубже, но воздух, казалось, застрял где-то в лёгких. Он должен был чувствовать облегчение, гнев, отвращение. Он должен был чувствовать измождение. Вместо этого Дилан чувствовал что-то другое. Что-то странное и до жути постыдное. Адреналин, который часами бурлил в его крови, теперь не уходил. Он трансформировался, меняя свою форму. Отчаяние смешивалось с яростью, ярость с унижением, а унижение… с чем-то похожим на лихорадочное, нервное возбуждение. Его тело горело. Горели следы от присосок на коже, горело горло от крика, горел пах от последнего, самого болезненного попадания и от тех слов, что Ло шептал ему в ухо. Он вспомнил этот мятный запах, этот взгляд в миллиметрах от его лица, эти пальцы на своей коже, на стреле, на своей заднице. Дилан стиснул зубы. «Нет, — яростно подумал он. — Нет. Это просто отвращение. Чистое, блять, отвращение. Это нервный срыв. Ничего больше». Но его тело не слушалось. Кончики пальцев покалывало, кожа была горячей и чувствительной. Он чувствовал резкую пульсацию в низу живота, которая не была болью, но и не была приятной. Это было что-то дикое, вывихнутое, рождённое из хаоса и стресса. «Я его так ненавижу, — повторял Дилан про себя. — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу». Но даже в эту ненависть вплеталось что-то странное. Образ Ло, униженного, сломленного, с этим пустым взглядом, вызывал не чувство победы, а какой-то дикий, извращенный отклик. Как будто все эти попадания, все эти прикосновения, все эти угрозы — и его собственные угрозы тоже — создали между ними какую-то извращенную, нездоровую связь, которая теперь пульсировала в нём. Дилан сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он дышал тяжело, его взгляд был прикован к потолку. Он чувствовал, как его тело натягивается, напрягается, требуя какой-то разрядки, какого-то выхода для этой бешеной энергии. Это было не желание, в привычном понимании. Это было искаженное, болезненное возбуждение, рожденное на грани психического коллапса. И оно было направлено на Ло — на того, кто был его мучителем, его целью и его самым большим страхом. «Я схожу с ума, — подумал Дилан, чувствуя, как по его позвоночнику пробегает дрожь. — Я окончательно ебнулся. Это конец». И в этой осознанной безумии, в этом странном, порочном возбуждении, Дилан понял, что ужас не просто продолжается. Он мутировал, перешел на новый, более личный и куда более тревожный уровень. Уровень, на котором он не просто боялся Ло, но и чувствовал к нему что-то, что было абсолютно неприемлемо и не поддавалось объяснению. Дилан с размаху ударил кулаком по подушке, а потом еще раз — по матрасу. Его трясло. Собственное тело казалось ему предателем. Как он мог чувствовать это после всего? После синяков от присосок, после этого идиотского «бас-барабана», после того, как Ло едва не перешел черту? — Ты больной, Дилан. Ты просто конченый, — прошипел он в пустоту комнаты, сжимая ладонями горящее лицо. — Это стокгольмский синдром. Это передозировка адреналина. Это просто... пиздец. Он злился на себя так сильно, что во рту появился металлический привкус. Ему хотелось вырвать это чувство из груди, выжечь его, стереть. Но пульсация внизу живота не унималась, а перед глазами стояло лицо Ло — бледное, с этими дурацкими очками и вечным запахом мяты. Дилан резко вскочил. Его движения были рваными, злыми. Он не знал, что именно собирается сделать, но сидеть на месте было физически невозможно. Он вылетел из комнаты и практически добежал до двери Ло. Остановился на секунду, тяжело дыша. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шёпота, ни топота. Ло затих, и эта тишина была невыносимой. Дилан толкнул дверь. Ло сидел на полу посреди своей комнаты, обняв колени. Лук лежал рядом, заброшенный и ненужный. Капюшон был натянут глубоко на глаза, но когда Дилан вошел, Ло медленно поднял голову. Он выглядел... разбитым. Не безумным лучником, а просто сломленным парнем, который запутался в собственных галлюцинациях. — Дилан?.. — тихо, почти безжизненно произнес Ло. — Ритм... он пропал. Я больше не слышу... Дилан не дал ему договорить. Его гнев на самого себя достиг пика и требовал немедленного выхода. Он в два шага преодолел расстояние, разделявшее их, и практически упал на колени перед Ло, хватая его за воротник мятной толстовки. — Заткнись, — выдохнул Дилан. — Просто закрой свой рот. Ло замер, глядя на него широко распахнутыми глазами. Дилан подался вперед и резко, грубо впился в губы Ло поцелуем. Это не было нежностью. Это было столкновение, акт отчаяния и злости, попытка заглушить этот проклятый «бас-барабан» единственным доступным способом. Дилан почувствовал вкус мяты, холод пластиковых очков, коснувшихся его переносицы, и то томительное, горячее возбуждение, которое теперь вспыхнуло с новой силой. Поцелуй длился всего пару секунд — резкий, судорожный, почти болезненный. Ло даже не успел отреагировать, его губы остались неподвижными от шока. Дилан так же резко отстранился. Его дыхание было тяжелым, лицо пылало. Он посмотрел на Ло — тот выглядел так, будто его ударили током. — Ненавижу тебя, — прохрипел Дилан, глядя прямо в расширенные зрачки друга. Он резко поднялся на ноги, едва не споткнувшись о брошенную стрелу, и практически выбежал из комнаты. Он добежал до своей спальни, захлопнул дверь и запер её на замок. Прижавшись спиной к дереву, Дилан сполз на пол, закрывая лицо руками. Его губы всё еще горели, а сердце колотилось так сильно, что казалось, оно сейчас проломит ребра. — Что я наделал... — прошептал он в пустую комнату. — Господи, что я, блять, наделал. В коридоре было тихо. Ло не пошел за ним. Не начал стрелять. Не закричал. И от этой тишины Дилану стало еще страшнее. Он только что собственноручно добавил в их и без того безумную жизнь новый уровень хаоса, из которого теперь не было выхода. Дилан сидел на полу своей комнаты, прижавшись спиной к закрытой двери, и смотрел в пустоту. Его губы всё еще горели — то ли от резкого поцелуя, то ли от того яда, который он выплескивал на Ло последнюю неделю. — Почему? — прошептал он, запуская пальцы в растрепанные волосы. — Почему именно он? Почему сейчас? Дилан всегда считал себя человеком логики. Его мир состоял из алгоритмов, кода, четких последовательностей «если — то». Но Ло... Ло стал системной ошибкой, которую невозможно было исправить или удалить. Он ворвался в его жизнь с этим мятным запахом, идиотскими стрелами и фразой про барабан, которая должна была вызвать только брезгливость, но вместо этого... Дилан закрыл глаза, пытаясь анализировать этот хаос. Может, дело было в интенсивности? До возвращения Ло жизнь Дилана была серой, предсказуемой и плоской. А Ло принес с собой бурю. Сумасшедшую, нелепую, опасную, но настоящую. Каждое попадание присоски в кожу, каждый «чпок» заставляли Дилана чувствовать себя живым так, как не заставлял ни один стрим, ни один удачный проект. Ло выбивал из него искры, доводил до белого каления, заставлял орать до хрипоты — и в этом первобытном гневе Дилан вдруг нашел странное, извращенное упоение. А может, дело было в одиночестве? Ло был единственным, кто по-настоящему «настраивался» на Дилана. Пусть его методы были безумными, но всё его внимание, вся его фанатичная преданность этому мифическому «ритму» были сосредоточены только на Дилане. Ло видел в нем не просто соседа, а «главный бас», центр своей личной симфонии. В этом мире, где все проходят мимо, Ло выбрал Дилана своей главной мишенью. И Дилан, сам того не осознавая, привык быть этой мишенью. Или это была уязвимость? Дилан вспомнил Ло в те моменты, когда тот не стрелял. Когда он сидел на полу, потерянный, со сломанным взглядом. В этом мятном монстре жил кто-то бесконечно хрупкий и нуждающийся в защите. И Дилан, несмотря на весь свой мат и угрозы, чувствовал эту потребность. Его ярость была лишь щитом, за которым он прятал страх признаться самому себе: его тянет к этому безумцу. — Ты влюбился в катастрофу, Дилан, — сказал он сам себе, горько усмехнувшись. — В пастельную, мятную катастрофу с луком и стрелами. Он вспомнил вкус губ Ло — холодный, мятный, неожиданно мягкий под его грубым напором. Это было неправильно. Это было больно. Это было унизительно. Но в ту секунду, когда он коснулся Ло, мир перестал существовать. Остался только этот «ритм», о котором Ло твердил без умолку. Дилан понял: он влюбился не в Ло-человека, а в Ло-хаос. В то, как этот парень разрушил его скучную жизнь и заставил его сердце биться в сумасшедшем, неправильном темпе. — Я насрал в бас-барабан... — пробормотал Дилан, и на этот раз фраза не вызвала ярости. Только тупую, ноющую тоску. — Ты насрал мне в душу, Ло. Ты всё там перевернул. И теперь я не знаю, как жить дальше без этого шума. Он понял, что его агрессия была лишь формой признания. Он материл его, потому что не мог сказать «ты мне нужен». Он стрелял в ответ, потому что это был их единственный общий язык. Дилан уткнулся лицом в колени. Он влюбился в Ло, потому что тот был единственным существом во вселенной, способным пробить его броню — пусть даже с помощью резиновых присосок и абсурдных мантр. И теперь, когда поцелуй уже случился, пути назад не было. Ло победил. Ритм поглотил его целиком. Дилан сидел на полу, прислонившись затылком к прохладному дереву двери, и закрыл глаза. В темноте перед веками всплывали недавние вспышки: неоновые стрелы, мятный капюшон, сумасшедший блеск очков. Но постепенно этот хаос начал тускнеть, уступая место другому воспоминанию. Одному-единственному моменту, который Дилан хранил в самом дальнем и защищенном секторе своей памяти. Это было полгода назад. Типичный серый вечер после пар. Небо над университетом было тяжелым, свинцовым, и едва они с Ло переступили порог главного корпуса, как разверзлись хляби небесные. На город обрушился настоящий тропический ливень — стена воды, от которой асфальт мгновенно стал черным и блестящим. Дилан тогда чертыхнулся, мгновенно натягивая капюшон и вжимая голову в плечи. — Черт, только этого не хватало... — проворчал он, забиваясь под узкий бетонный козырек входа. — Кроссовки промокнут, джинсы колом встанут. Ло, стой здесь, переждем минут десять. Он обернулся, ожидая увидеть Ло рядом с собой, ворчащим или хотя бы проверяющим телефон. Но Ло не было под козырьком. Дилан замер. Ло стоял в пяти шагах от него, прямо посреди открытой площади перед университетом. Под самым эпицентром ливня. На нем была та самая мятная толстовка. Она потемнела от воды за секунды, прилипая к плечам, но Ло, кажется, этого не замечал. Он не пытался спрятаться. Наоборот — он раскинул руки в стороны, подставив лицо тяжелым, холодным каплям, и запрокинул голову назад. И тогда Дилан услышал это. Смех. Это не был тот безумный, надтреснутый хохот «ритм-секции», который преследовал Дилана сейчас. Это был самый чистый, самый искренний звук, который Дилан когда-либо слышал в своей жизни. Ло смеялся просто так — от ощущения воды на коже, от запаха мокрой пыли, от того, что он был частью этого огромного, шумного мира. Струи воды стекали по его очкам, волосы превратились в мокрые сосульки, а он кружился на месте, как ребенок, который впервые увидел чудо. В этом моменте не было ни логики, ни здравого смысла — только чистая, концентрированная свобода. Дилан стоял в тени козырька, сухой и «защищенный», и смотрел на этого промокшего до нитки идиота. В груди что-то болезненно сжалось, а потом резко, со звоном лопнуло. «Он сумасшедший», — подумал тогда Дилан, чувствуя, как по его собственному лицу расползается странная, непривычная улыбка. — «Он абсолютно, непоправимо чокнутый. И он... он прекрасен». В тот вечер Дилан понял, что пропал. Он влюбился не в слова или поступки, а в эту способность Ло быть абсолютно свободным от рамок, правил и даже от инстинкта самосохранения под дождем. Ло был хаосом, но хаосом, в котором хотелось раствориться. Дилан открыл глаза в настоящем. В комнате было темно и пахло застоявшимся пластиком от стрел. — Ты всегда был таким, Ло, — прошептал Дилан, кусая губы, на которых всё еще чувствовался вкус того резкого поцелуя. — Ты всегда был этим гребаным ливнем. А я... я всё еще пытаюсь спрятаться под козырьком. Он понял, почему так злился на Ло всё это время. Это была не просто ярость на соседа-психа. Это был страх. Страх перед тем, что этот «ливень» снова настигнет его, заставит выйти из тени и смеяться вместе с ним, даже если этот смех будет стоить Дилану остатков рассудка. — Я насрал в бас-барабан... — едва слышно пробормотал Дилан, и на этот раз в его голосе не было мата. Только бесконечная, горькая нежность. — Ты насрал мне прямо в сердце, Ло. И я, кажется, никогда не захочу это оттуда вычищать. Вечер опустился на город серой, душной пеленой. Дилан сидел на подоконнике в своей комнате, прижавшись лбом к прохладному стеклу. В квартире было пугающе тихо — после того резкого поцелуя Ло словно испарился, запершись в своей комнате или затаившись в тенях коридора. Внезапно по стеклу ударила первая тяжелая капля. Потом еще одна. Тук. Тук-тук. Ритм дождя нарастал, превращаясь в сплошной гул. Дилан смотрел, как струи воды прорезают пыль на стекле, и его сердце сжалось от странного предчувствия. Он перевел взгляд вниз, во внутренний двор, освещенный тусклым светом единственного фонаря. И там, посреди пустой площадки, он увидел знакомый силуэт. Мятная толстовка. Она уже потемнела от воды, прилипая к костлявым плечам. Ло стоял в самом центре, там, где потоки воды с крыши обрушивались на асфальт сплошным водопадом. Дилан затаил дыхание. Его пальцы невольно сжались на подоконнике. Ло медленно, почти торжественно запрокинул голову назад. Очки мгновенно залило водой, но он не пытался их протереть. Он раскинул руки в стороны, подставляя ладони ледяному ливню, и закружился на месте. И тогда сквозь шум дождя и закрытое окно Дилан услышал это. Смех. Это был тот самый смех из университета. Звонкий, чистый, совершенно лишенный той механической сухости, которая пугала Дилана последние дни. Ло смеялся во всё горло, подпрыгивая на месте и ловя ртом капли дождя. В этом моменте не было ни луков, ни стрел, ни безумных теорий. Был только Ло и стихия, в которой он растворялся без остатка. — Это... это он, — прошептал Дилан, и его голос дрогнул. Слезы обожгли глаза. Смотреть на это было невыносимо больно и одновременно прекрасно. Перед ним был тот самый человек, в которого он влюбился полгода назад. Тот, кто видел в дожде чудо, а не помеху. Ло внезапно замер, словно почувствовал на себе взгляд. Он опустил голову и посмотрел прямо вверх, на окно Дилана. Струи воды стекали по его лицу, он улыбался — широко, искренне, обнажая зубы. — ДИЛАН! — выкрикнул Ло, и его голос, усиленный эхом пустого двора, пробился сквозь стекло. — СМОТРИ! НЕБО — ЭТО ТОЖЕ БАС-БАРАБАН! ОНО ЗВУЧИТ ДЛЯ НАС! Улыбка Дилана погасла. Реальность ударила под дых. Даже в этом идеальном моменте, даже в этом дожде, Ло не мог сбежать от своего наваждения. Его безумие сплелось с его красотой в неразрывный узел. Ло снова закружился, выкрикивая свою мантру: — Я НАСРАЛ В БАС-БАРАБАН НЕБЕС! ТЫ СЛЫШИШЬ ЭТОТ РИТМ, ДИЛАН?! Дилан прижал ладонь к стеклу, словно пытаясь коснуться Ло сквозь преграду. Он видел, как Ло счастлив там, внизу, в своем безумном, мокром мире. И он понимал, что не может просто стоять и смотреть. «Ты всегда был этим ливнем, Ло, — подумал Дилан, быстро вытирая слезы рукавом. — А я... я больше не хочу прятаться под козырьком». Дилан спрыгнул с подоконника, выбежал из комнаты и, даже не захватив куртку, помчался вниз по лестнице. Ему было плевать на промокшую одежду, на холод и на то, что соседи могут вызвать санитаров. Он вылетел из подъезда прямо под ледяные струи. Вода мгновенно ошпарила холодом, футболка прилипла к телу, но Дилан не остановился. Он бежал к центру площадки, туда, где Ло, промокший до нитки, продолжал свой безумный танец. — ЛО! — заорал Дилан, перекрывая шум ливня. Ло обернулся. Его лицо сияло от восторга и воды. Он протянул руку навстречу Дилану. — Ты пришел... Ты услышал ритм! Дилан схватил его за мокрую руку, притягивая к себе. Они стояли в самом центре шторма, два промокших, безумных парня. Дилан смотрел в глаза Ло сквозь залитые водой очки и видел в них то, чего не мог найти в сухой квартире — ту самую искру жизни. — Да, — выдохнул Дилан, и вода попадала ему в рот. — Я слышу. Я всё слышу, ты, мятный придурок. Расплата за «симфонию небес» наступила стремительно. Когда они, промокшие до последней нитки, наконец ввалились в квартиру, оставляя за собой целые озера воды, Ло уже не смеялся. Его била крупная, неконтролируемая дрожь, а зубы выстукивали ритм, который не имел ничего общего с музыкой. — Ты... идиот, — прохрипел Дилан, стягивая с себя прилипшую футболку и кидая Ло сухое полотенце. — Сказочный, мятный идиот. Ло попытался что-то ответить, но из его горла вырвался только сдавленный кашель. Его лицо, еще полчаса назад сиявшее от восторга, теперь было мертвенно-бледным, а кончик носа — пугающе красным. К полуночи ситуация стала критической. Дилан сидел на краю кровати Ло, прижимая ладонь к его лбу. Кожа обжигала. Градусник издевательски показывал 38.8. Ло метался по подушке, сбрасывая одеяло, его дыхание было тяжелым и свистящим. — Ритм... — шептал Ло в бреду, не открывая глаз. — Слишком быстро... Дилан, бас-барабан... он треснул. Дилан выругался сквозь зубы и потянулся за тазом с холодной водой. Он вспомнил тот вечер, когда Ло так же сидел над ним. Теперь роли поменялись, и от этого Дилану было физически больно. Он смачивал полотенце, отжимал его и аккуратно клал на лоб Ло. — Заткнись ты со своим барабаном, — тихо, почти нежно сказал Дилан, поправляя край одеяла. — Просто дыши. Слышишь? Просто дыши, Ло. Ло внезапно схватил Дилана за руку. Его пальцы, горячие как угли, вцепились в запястье Дилана с неожиданной силой. — Я... я насрал... — прохрипел Ло, приоткрыв затуманенные глаза. — В бас-барабан... Дилан... там теперь... тишина. Почему так тихо? Дилан почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Видеть Ло таким — беспомощным, сломленным лихорадкой — было в тысячу раз хуже, чем получать стрелы в пах. — Потому что концерт окончен, придурок, — Дилан накрыл руку Ло своей ладонью, переплетая пальцы. — Сейчас время для паузы. Спи. Я здесь. Я никуда не уйду. Ло еще какое-то время всхлипывал, пытаясь бороться с жаром, его губы беззвучно шевелились, повторяя изломанную мантру. Дилан не отпускал его руку ни на секунду. Он менял компрессы, поил Ло водой из ложечки, когда тот ненадолго приходил в себя, и матерился — тихо, вполголоса, на дождь, на Ло, на самого себя и на этот гребаный университетский двор. К четырем утра жар начал спадать. Ло затих, его дыхание выровнялось, а на лбу выступила холодная испарина. Он больше не рвался «настраивать инструменты». Он просто спал, сжимая руку Дилана так, словно это была единственная нить, связывающая его с реальностью. Дилан сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и смотрел на бледное лицо друга в предрассветных сумерках. В комнате пахло мятой и лекарствами. — Больше никакого ливня, — прошептал Дилан, закрывая глаза от усталости. — Слышишь, Ло? Больше никакого дерьма в барабанах. Только тишина. Наша с тобой тишина. Он так и уснул на полу, не выпуская руки Ло. В это утро «бас-барабан» наконец-то замолчал, уступая место другому ритму — ровному, спокойному сердцебиению двух людей, которые нашли друг друга в самом эпицентре безумия и шторма. Дилан сидел в кресле, подтянув колени к подбородку, и наблюдал за тем, как в свете ночника вздрагивают ресницы Ло. Лихорадка медленно отступала, оставляя после себя лишь измождённую тишину. В этой тишине Дилан невольно начал собирать в голове осколки того, другого Ло — парня, который существовал до того, как «бас-барабан» вытеснил всё остальное. Он вспоминал, как Ло вёл себя, когда нервничал. У него была эта дурацкая, но до боли родная привычка — он начинал мучить завязки на своей мятной толстовке. Если Ло переживал из-за зачёта или неловкого разговора, его пальцы жили своей жизнью: он наматывал шнурок на указательный палец, затягивал его до белизны в суставах, а потом медленно распутывал. Иногда он затягивал капюшон так туго, что снаружи оставался только кончик носа и испуганные глаза за стёклами очков. В такие моменты он напоминал Дилану маленького мятного кокона, который пытается спрятаться от всего мира. Сейчас Ло сжимал в руках лук, но Дилан помнил те времена, когда всё его оружие против стресса сводилось к узлу на шнурке. Он вспомнил, как Ло выглядел, когда был смущён. О, это было редкое и бесценное зрелище. Ло не просто краснел — у него краснели даже кончики ушей, просвечивая сквозь светлые волосы. Он сразу начинал бесконечно поправлять очки, даже если они сидели идеально. Он опускал голову, пряча подбородок в высокий воротник, и его голос становился совсем тихим, почти неразличимым. Если Дилан в такие моменты ловил его взгляд, Ло тут же отводил глаза, рассматривая собственные кроссовки с таким интересом, будто на них была написана разгадка смысла жизни. Особенно остро Дилан помнил, как Ло вёл себя, когда находился рядом с ним. У Ло было своё «магнитное поле». Он никогда не нарушал личное пространство Дилана открыто, но всегда... тяготел к нему. Если они сидели на диване, Ло постепенно, миллиметр за миллиметром, перемещался ближе, пока их плечи или колени не соприкасались. Это было неосознанно. Он словно искал в Дилане точку опоры. Иногда, когда Дилан увлечённо что-то рассказывал, Ло подавался вперёд, затаив дыхание, и его лицо оказывалось так близко, что Дилан чувствовал тепло его кожи. Ло тогда не стрелял присосками — он просто грелся рядом, как кот, выбравший самого надежного человека в комнате. И, конечно, привычки Ло во время усталости. Когда Ло выматывался после учёбы, он становился удивительно «мягким». Вся его обычная настороженность и колючесть исчезали. Он начинал медленно моргать, по-кошачьи щурясь на свет. Его голова становилась слишком тяжёлой для шеи, и он, сам того не замечая, ронял её на плечо Дилану. В такие моменты он мог что-то невнятно бормотать — не про ритмы и барабаны, а о каких-то мелочах: о том, что чай остыл, или о том, что завтра будет дождь. Его дыхание становилось глубоким и ровным, и он засыпал мгновенно, доверчиво прижавшись к Дилану, уверенный, что тот его не прогонит. Дилан вздохнул, чувствуя, как в груди разливается горькая нежность. — Ты ведь всё ещё там, — прошептал он, глядя на разметавшиеся по подушке волосы Ло. — Под всеми этими узлами, под красными ушами и сонной тишиной. Он вспомнил, как Ло когда-то засыпал, обхватив ладонью локоть Дилана — просто чтобы чувствовать, что он здесь. Это была тихая, интимная близость, которая не требовала криков и безумных перформансов. Дилан осторожно протянул руку и коснулся шнурка на толстовке Ло, который тот так и не выпустил из пальцев даже во сне. — Просыпайся уже, мятный, — едва слышно попросил Дилан. — Давай просто посидим рядом. Без всяких ритмов. Просто ты и я. Как раньше. Он закрыл глаза, надеясь, что когда Ло откроет свои, в них больше не будет того лихорадочного блеска, а останется лишь та знакомая, немного смущённая тишина, которую Дилан так отчаянно любил. Дилан сидел в темноте, слушая, как выравнивается дыхание Ло. Жар спал, и теперь комната была наполнена лишь запахом лекарств и той звенящей тишиной, которая бывает только перед рассветом. В этой пустоте, словно старая кассета, в голове Дилана начала прокручиваться запись — воспоминание, которое он прятал глубже всех остальных. Это было еще до того, как мир Ло окончательно раскололся на ритмы и присоски. Тихий вечер, когда они оба были вымотаны учебой. Свет в комнате был выключен, только фонарь за окном бросал длинные тени на стены. Ло сидел на подоконнике, обняв колени, и смотрел, как на стекле застывают капли весеннего дождя. И вдруг он запел. Негромко, почти шепотом, но его голос был удивительно чистым и глубоким. Дилан тогда замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. — В комнате тени сплелись в лабиринт, голос твой тихий — как тонкая нить... — начал Ло, и Дилан почувствовал, как по коже пробежали мурашки. — Мы два причала в полночном порту, ты видишь бездну, а я — пустоту... Эта песня называлась «Снова с нуля». Ло пел её так, будто каждое слово было вырвано из его собственного сердца. Дилан слушал, и ему казалось, что Ло поет именно о них. О том, как они вечно ищут дорогу друг к другу сквозь туман недомолвок. — Я не прошу тебя помнить о том, что мы назвали когда-то «домом»... — голос Ло чуть дрогнул на этой строке. — Я просто сяду на краешек сна, чтобы в душе отступила зима. Пусть на руках затянулись узлы, больше не будет ни боли, ни мглы... Дилан тогда впервые осознал, насколько Ло на самом деле одинок в своем восприятии мира. И насколько сильно он, Дилан, хочет быть тем, кто «зажжет в коридоре свет». Самым болезненным сейчас, когда Ло лежал в лихорадке, был припев. Те слова, которые тогда казались просто красивой метафорой, теперь звучали как пророчество: — Пусть стёрты все файлы, и память — как лист, в этом безумии мир словно чист. Счастье не в датах, не в том, что вчера, оно в тишине, что наступит с утра... Неважно, кто мы, и сколько дорог — если ты рядом, я не одинок... Дилан вспомнил, как Ло закрыл глаза, когда пел эти строки: «Забудь своё имя, все пароли и сны...». Теперь Ло действительно забыл. Забыл всё, кроме этого проклятого ритма. Но тогда, в свете холодной весны, это казалось обещанием свободы, а не приговором. Ло продолжал петь, и его голос в памяти Дилана становился всё более уверенным: — Если ты скажешь, что всё позади, я не уйду, я останусь в пути... Шрамы зажили, но память болит, в сердце твоём тихий пульс дребезжит. Просто дыши, остальное — обман, я проведу сквозь полночный туман... Когда песня закончилась на тихом финале: «Если ты рядом... под светом холодной весны», в комнате еще долго стояла тишина. Дилан тогда не нашелся, что сказать. Он просто смотрел на Ло, который так и остался сидеть на подоконнике, глядя в темноту. Дилан вздрогнул и вернулся в реальность. Он посмотрел на Ло, спящего на кровати. Лицо парня разгладилось, исчезло напряжение, и он снова стал похож на того Ло, который пел про «стертые файлы». — «Я буду здесь — один против всех», — прошептал Дилан строчку из песни, осторожно поправляя край одеяла. — Ты слышишь, Ло? Я останусь в пути. Даже если ты забудешь всё окончательно. Даже если мир опустеет. Он прислонился лбом к руке Ло. Теперь песня «Снова с нуля» обрела для него новый смысл. Если Ло стер всё старое, значит, они действительно могут начать всё сначала. Без боли, без мглы. Просто в этой тишине, что наступит с утра. Дилан закрыл глаза, и в его голове всё еще звучал затихающий голос Ло: — Забудь всё, что было вчера... Оно в тишине, что наступит с утра... Дилану нужно было уйти. Стены квартиры, пропитанные запахом мяты, лекарств и отголосками безумного «бас-барабана», начали давить на него физически. Оставив спящего, всё еще бледного Ло под присмотром горы таблеток и стакана воды, Дилан накинул куртку и просто вышел в вечерний город. Улицы были влажными после недавнего дождя. Огни фонарей расплывались в лужах, напоминая Дилану о том, как Ло танцевал под ливнем. Он шел быстро, засунув руки глубоко в карманы, пытаясь выветрить из головы навязчивый мотив песни «Снова с нуля». — «Забудь всё, что было вчера...» — пробормотал он себе под нос, сворачивая в ярко освещенный сквер. — Легко сказать. — О, неужели это наш угрюмый айтишник решил почтить мир своим присутствием? Дилан замер. Этот голос он узнал бы из тысячи — самоуверенный, с легкой издевкой и бархатными нотками, которые всегда заставляли Дилана непроизвольно сжимать кулаки. Прямо перед ним, прислонившись к спинке парковой скамьи, стоял Джон. На нем было безупречное пальто, а на лице играла та самая полуухмылка, которая говорила: «Я знаю о тебе больше, чем ты сам». Его оранжевые очки поблескивали в свете фонарей. — Джон, — процедил Дилан, останавливаясь. — Только тебя мне сейчас не хватало для полного комплекта. — Ну-ну, полегче с агрессией, дорогуша, — Джон оттолкнулся от скамьи и сделал пару шагов к Дилану, бесцеремонно оглядывая его с ног до головы. — Выглядишь ты, честно говоря, паршиво. Синяки под глазами, взгляд побитой собаки... Что, твой мятный проект окончательно выдал критическую ошибку? Дилан дернул плечом, пытаясь обойти его, но Джон ловко преградил путь. — Отвали, Джон. У меня был тяжелый день. И ночь. И неделя. — О, я слышал, — Джон усмехнулся, поправляя свои очки. — Слухи о «великом барабанщике» долетают даже до моих чертогов. Говорят, наш Лололошка решил переквалифицироваться в лучника-перкуссиониста? И, судя по твоему лицу, ты был его главной мишенью. Дилан вспыхнул. Воспоминание о присосках на лбу и в паху обожгло его свежим стыдом. — Тебе-то какое дело? Иди занимайся своими... чем ты там занимаешься. Снимайся в порно или что там у тебя по расписанию. Ты же у нас порноактёр. Джон внезапно стал серьезнее. Он подошел почти вплотную, и Дилан почувствовал запах дорогого парфюма, который резко контрастировал с домашним уютом их квартиры. — Послушай, Дилан, — голос Джона стал тише. — Я вижу, что ты на грани. Ты привязался к этой сломанной кукле сильнее, чем планировал, верно? Твой код поплыл. Ты целуешь его, а потом материшь в подушку. Очень... поэтично. И очень глупо. Дилан застыл. Откуда Джон мог знать про поцелуй? — Ты... ты следил за мной? — Я просто умею читать логи, — Джон постучал пальцем по своему виску. — Лололошка сейчас — это не тот парень, которого ты знал. Он в петле. И если ты не перестанешь пытаться «починить» его своей любовью, он затянет тебя в этот бас-барабан вместе с собой. И поверь, звук там тебе не понравится. Дилан с силой оттолкнул Джона с дороги. — Это не твое дело, понял? Каким бы он ни был — он мой. Сломанный, сумасшедший, с присосками или без — я его не брошу. Джон не обиделся. Он только посмотрел Дилану в след, когда тот быстро зашагал прочь. — «Я не уйду, я останусь в пути»... — негромко процитировал Джон строчку из той самой песни, которую вспоминал Дилан. — Ну-ну. Надеюсь, у тебя хватит оперативной памяти, чтобы вывезти этот финал. Дилан шел дальше, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости. Встреча с Джоном только укрепила его в одном: мир может считать Ло безумцем, Джон может считать его ошибкой, но для Дилана Ло был единственной реальностью, за которую стоило бороться. Даже если эта реальность пахла мятой и стреляла присосками. Дилан резко затормозил. Скрип подошв о влажный асфальт прозвучал как выстрел в тишине пустого сквера. Он постоял секунду, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, а затем медленно, всем корпусом развернулся к Джону. Джон всё так же стоял, прислонившись к скамье, засунув руки в карманы безупречного пальто. Его оранжевые очки хищно поблескивали, отражая свет фонарей, а на губах застыла та самая снисходительная ухмылка «высшего существа». — Знаешь, что, Джон? — голос Дилана дрожал, но не от страха, а от едва сдерживаемой ярости. — Засунь себе свои метафоры про коды и логи в самое тёмное место своей «гениальной» головы. Он сделал широкий шаг навстречу Джону, сокращая дистанцию. — Я не программа, которую ты можешь читать. У меня нет «оперативной памяти», которая может переполниться, и нет «логов», которые ты можешь прочитать, — Дилан ткнул пальцем себе в грудь, прямо туда, где под курткой бешено колотилось сердце. — Я не робот, Джон! Я живой человек! Джон приподнял бровь, собираясь что-то вставить, но Дилан не дал ему вставить ни слова. — У меня есть чувства! Понимаешь ты, кусок высокомерного пластика?! — Дилан почти кричал, и его голос срывался на хрип. — Мне больно, когда Ло стреляет в меня этими ебучими присосками. Мне страшно, когда он шепчет про свой барабан и не узнает меня. И мне чертовски... мне невыносимо плохо от того, что я люблю этого сумасшедшего придурка больше, чем самого себя! Дилан тяжело дышал, глядя прямо в оранжевые стекла очков Джона. Из глаз едва не брызнули слезы, но он сдержал их. — Это не ошибка в коде, Джон. Это не сбой системы. Это называется «любовь», «привязанность», «страдание». Тебе, наверное, эти термины незнакомы, раз ты всё привык измерять в битах и байтах. Но я не позволю тебе превращать мою жизнь в таблицу данных. Джон молчал. Его ухмылка чуть померкла, а взгляд стал более изучающим, почти серьезным. Он медленно поправил очки, словно настраивая фокус на новую, неожиданную переменную. — Эмоциональный всплеск... — негромко произнес Джон, но в его голосе уже не было прежней издевки. — Ты действительно... живой, Дилан. Глупый, уязвимый, но живой. — Да, живой! — Дилан вытер лицо рукавом и сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. — И именно поэтому я пойду к нему. Не потому, что так велит алгоритм, а потому, что моё сердце разрывается, когда его нет рядом. И если этот «бас-барабан» — всё, что у нас осталось, я буду слушать его до тех пор, пока у меня не лопнут перепонки. Дилан развернулся и быстро зашагал прочь, не оборачиваясь. Ему было плевать, что Джон подумает или скажет вслед. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно встало на свои места. Он признал свою слабость, свою боль и свою любовь — и это сделало его сильнее любого самого совершенного кода. Джон остался стоять в тени деревьев, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Дилана. Он поправил воротник пальто и едва слышно пробормотал: — Живой человек... Жалкий. А Дилан бежал домой, к Ло, к мятному запаху и к тишине, которая наступит с утра. Теперь он точно знал: он не программа. Он Дилан. И он идет спасать своего Ло. Снова с нуля. Каждый удар подошв о мокрый асфальт отдавался в его ушах тяжелым, мерным ритмом. Теперь это не был «бас-барабан» Ло — это был пульс самого Дилана, живой, неровный, человеческий. Воздух жег легкие, но Дилан не сбавлял темпа. С каждым вдохом, с каждым шагом перед его глазами, словно кадры старой кинопленки, вспыхивали обрывки прошлого. Того прошлого, которое Джон называл «логикой», а Дилан теперь знал — это была его жизнь. Шаг. Он вспомнил библиотеку. Тишина, запах старой бумаги и мерное постукивание карандаша Ло по столу. Ло тогда не стрелял из лука — он сосредоточенно грыз колпачок ручки, пытаясь решить сложную задачу. Когда Дилан поднял на него взгляд, Ло смутился, его уши мгновенно покраснели, и он неловко поправил очки своим фирменным жестом — указательным пальцем по переносице. В том Ло не было ни капли безумия, только тихая, светлая застенчивость, от которой у Дилана тогда впервые сладко потянуло под ложечкой. Второй шаг. Запах мандаринов. Дилан почти физически почувствовал этот резкий, праздничный аромат. Он вспомнил, как Ло молча клал очищенные дольки на край его клавиатуры, пока Дилан писал код. Ло не ждал благодарности, он просто хотел быть полезным, хотел быть рядом. Его пальцы тогда пахли цитрусом, а не резиной присосок. Это была его немая забота, его «код любви», который Дилан тогда принимал как должное, а сейчас готов был отдать за него всё на свете. Третий шаг. Дождь. Тот самый вечер у университета. Ло, стоящий под ливнем с широко раскинутыми руками. Его смех — звонкий, искренний, совершенно свободный. В тот момент Ло не был «сломанной куклой» в петле, он был самой жизнью. Дилан вспомнил, как смотрел на него из-под козырька и понимал, что этот парень — его личный шторм, его спасение от серости и скуки. Четвертый шаг. Ночь, когда Дилан болел. Прохладные ладони Ло на его пылающем лбу. Тихий шепот: «Просто дыши, Дилан, я рядом». Ло не спал всю ночь, меняя компрессы и заваривая чай с лимоном. Он сидел на полу у кровати, свернувшись калачиком, и охранял его сон. В ту ночь Дилан не видел в нем «ошибку системы», он видел человека, который стал его домом. — Ты не робот, Ло... — прохрипел Дилан, глотая холодный воздух. — И я не робот... Он вспомнил, как Ло пел ту песню. «Забудь своё имя... всё пароли и сны...». Ло действительно забыл. Но Дилан — нет. Он помнил каждое мгновение. Помнил, как Ло смешно морщил нос, когда очки сползали. Помнил, как он засыпал на плече у Дилана, доверчиво прижавшись всем телом. Помнил, как он краснел от случайного прикосновения. Все эти мелочи, эти «незначительные файлы», которые Джон советовал стереть, — это и был сам Ло. Живой, настоящий, бесконечно дорогой. И Дилан бежал к нему не потому, что так требовал алгоритм спасения, а потому, что его собственная душа разрывалась от невыносимой потребности снова увидеть того, прежнего Ло. Того, кто чистит мандарины и смеется под дождем. Впереди показался его дом. Дилан взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. «Я не дам тебе исчезнуть в этом шуме, — думал он, вставляя ключ в замочную скважину. — Я вытащу тебя из этой бездны. Даже если мне придется перекричать все барабаны мира. Потому что я живой. И ты живой. И наша любовь — это не код. Это мы». Дилан влетел в подъезд, едва не вырвав ручку тяжелой двери. Ступеньки казались бесконечными, каждый пролет — как новый уровень в игре, которую он обязан был пройти без права на ошибку. Его кроссовки гулко хлопали по бетонному полу, и этот звук в пустом подъезде казался Дилану самым настоящим, самым честным ритмом во вселенной. Легкие горели, во рту пересохло, а сердце колотилось где-то в районе горла. — Пятый этаж... сука... — прохрипел он, хватаясь за перила и подтягивая себя вверх. Он добежал до нужной двери и замер. Дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками. Дилан прислонился лбом к холодному металлу двери, пытаясь унять дрожь в руках. В кармане звякнули ключи. «Я здесь. Я дома», — пронеслось в голове. Дрожащими пальцами он вытащил связку. Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину, металл скрежетал, и Дилан выругался — не со злостью, как обычно, а с каким-то отчаянным облегчением. Наконец, замок щелкнул. Два оборота. Дилан толкнул дверь и шагнул внутрь. В прихожей было темно. Квартира встретила его привычным, уже ставшим родным запахом: тонкий аромат мяты, примесь каких-то травяных лекарств и свежесть ночного воздуха из приоткрытого окна. Но теперь этот запах не вызывал у Дилана раздражения. Он вдохнул его полной грудью, чувствуя, как внутри всё окончательно успокаивается. Он сбросил мокрую куртку прямо на пол, не заботясь о том, что она оставит лужу. Снял кроссовки и в одних носках, почти бесшумно, прошел вглубь квартиры. В гостиной царил полумрак. Дилан замер у двери в комнату Ло. Сердце на мгновение пропустило удар. А что, если Ло снова в бреду? Что, если он опять начнет стрелять присосками или шептать про этот проклятый барабан? Дилан осторожно толкнул дверь. Комната была залита мягким синим светом ночника. Ло лежал на кровати, укрытый по самый подбородок. Его дыхание стало ровным и спокойным. Лук и стрелы валялись в углу, заброшенные, как старые игрушки. На тумбочке стоял стакан воды, который Дилан оставил перед уходом. Дилан подошел ближе и опустился на колени у кровати. Он смотрел на Ло — на его бледное, расслабленное во сне лицо, на разметавшиеся по подушке светлые волосы. Без очков и этого лихорадочного блеска в глазах Ло снова выглядел тем самым парнем, который чистит мандарины и смеется под дождем. — Я вернулся, Ло, — едва слышно прошептал Дилан. — Я не робот. Слышишь? Я живой. И я здесь. Он протянул руку и очень осторожно, боясь разбудить, коснулся кончиками пальцев ладони Ло, которая лежала поверх одеяла. Кожа была теплой, живой. Дилан закрыл глаза и прислонился лбом к краю матраса. Всё, что сказал Джон, всё, что он сам себе внушал месяцами — всё это рассыпалось в прах. Осталась только эта тишина, это тепло и это невыносимое, щемящее чувство в груди, которое невозможно было описать никаким кодом. — Снова с нуля... — пробормотал Дилан, чувствуя, как по лицу скатывается капля — то ли дождя, то ли слезы. — Мы начнем всё снова с нуля. Завтра. Когда наступит утро. Он так и остался сидеть на полу у кровати, охраняя сон своего личного хаоса. В эту ночь «бас-барабан» окончательно замолчал, уступая место тихой, человеческой любви, для которой не нужны были ни слова, ни ритмы, ни пароли. Дилан был дома. И он больше не боялся быть живым. Тишина в комнате нарушилась шорохом одеяла. Дилан вздрогнул, не успев убрать руку с ладони Ло. Он увидел, как ресницы Ло дрогнули, и тот медленно, с трудом разомкнул веки. Взгляд Ло был еще мутным, но в нем уже не было того безумного, лихорадочного блеска. Он сфокусировался на лице Дилана, замершем в нескольких сантиметрах от него. — Дилан?.. — прошептал Ло пересохшими губами. Его пальцы слабо сжали пальцы Дилана в ответ. — Ты... ты здесь? Ты не ушел? В этот момент в голове Дилана, словно ледяной душ, вспыхнуло воспоминание. Голос отца — резкий, сухой, не терпящий возражений. Взгляд матери — холодный и оценивающий. «Запомни, Дилан: проявлять эмоции — это слабость. Тот, кто открывается, всегда проигрывает. Чувства — это баг, ошибка в системе. Держи лицо. Будь камнем. Только так ты выживешь». Эти слова, вбитые в подкорку с самого детства, сработали как автоматический предохранитель. Дилан почувствовал, как внутри него всё мгновенно заледенело. Тепло, которое он ощущал секунду назад, сменилось привычной, бронированной пустотой. Он резко, почти грубо выдернул свою руку из ладони Ло. Выпрямился, отстраняясь от кровати, и его лицо в один миг превратилось в непроницаемую маску. Мышцы челюсти напряглись, взгляд стал холодным и отстраненным. — Проснулся наконец? — голос Дилана прозвучал сухо, без тени недавней нежности. — Градусник на тумбочке. Температура должна была упасть. Ло моргнул, явно не понимая, что произошло. Секунду назад он чувствовал тепло и заботу, а теперь перед ним стоял прежний Дилан — колючий, закрытый, словно обнесенный колючей проволокой. — Дилан, мне... мне снилось, что ты... — Ло попытался приподняться на локтях, но слабость еще давала о себе знать. — Ты что-то говорил. Про то, что ты не робот. Дилан усмехнулся — едко, с привычной порцией сарказма, хотя внутри него всё еще выло от желания обнять этого придурка. — Мало ли что тебе в бреду причудится при сорока градусах, Ло. Я просто зашел проверить, не сдох ли ты тут, а то вонять начнет, соседи жаловаться будут. Он отошел к окну, демонстративно засунув руки в карманы, чтобы Ло не видел, как они дрожат. — Пей воду. Таблетки выпьешь через полчаса, — бросил Дилан, не оборачиваясь. — И убери свои луки из угла. Квартира — не тир. Еще раз увижу стрелу в дверном косяке — выкину всё в мусоропровод. Ло смотрел ему в спину, и в его глазах, всё еще чистых и ясных после болезни, отразилось глубокое, растерянное разочарование. Он потянулся к стакану воды, его рука заметно дрожала. — Понял, — тихо ответил Ло. — Ритм... он затих, Дилан. Извини. Дилан сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Каждое слово Ло било по его напускному равнодушию, но он держался. Родительское «Держи лицо» звенело в ушах громче любого бас-барабана. — Вот и отлично, — отрезал Дилан. — Спи дальше. Мне нужно работать. У меня стрим простаивает и куча кода не разобрана. Мне некогда тут с тобой нянчиться. Он вышел из комнаты, не оглядываясь, и с силой захлопнул дверь. Оказавшись в коридоре, Дилан прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Его сердце колотилось, как бешеное, а в груди стоял тяжелый, невыносимый ком. «Слабость, — повторял он про себя мантру родителей. — Это просто слабость. Я контролирую ситуацию. Я живой, но я не дам боли сломать меня». Дилан прошел на кухню, налил себе ледяной воды и выпил её залпом. Его лицо снова было спокойным, а взгляд — пустым. Он победил свои чувства. Он снова был в безопасности. Но почему-то в этой «безопасности» ему хотелось выть громче, чем Ло во время своих самых безумных приступов. Дилан сидел за своим рабочим столом, уставившись в монитор. Строчки кода бежали перед глазами, но он не видел в них смысла — буквы расплывались в серые пятна. Его пальцы ритмично и быстро стучали по клавишам, создавая видимость лихорадочной деятельности. Дверь в его комнату тихо скрипнула. Дилан не обернулся, хотя каждый нерв в его теле натянулся, как струна. Он чувствовал присутствие Ло — запах мяты и лекарств, который теперь ассоциировался у него с собственной минутной слабостью. — Дилан? — голос Ло был слабым, с хрипотцой после болезни. — Почему ты... почему ты ушел так резко? Дилан не ответил. Он продолжал печатать, вглядываясь в экран с таким фанатизмом, будто от этой строки кода зависела судьба человечества. «Эмоции — это слабость. Не оборачивайся. Не смотри на него. Будь машиной», — твердил внутренний голос, звучащий точь-в-точь как голос его отца. Ло сделал пару неуверенных шагов вглубь комнаты. Дилан слышал шорох его шагов, чувствовал, как Ло остановился за его спиной. — Дилан, что случилось? — Ло предпринял еще одну попытку, в его голосе прозвучала нотка растерянности и боли. — Ты злишься из-за дождя? Или из-за того, что я... что я говорил про барабан? Я помню, что ты был рядом. Ты держал меня за руку, Дилан. Я не бредил в тот момент, я чувствовал. Дилан стиснул челюсти так, что заболели зубы. Его пальцы на мгновение замерли над клавиатурой, но он тут же заставил их двигаться снова. «Игнорируй. Вычеркни. Этого не было. Логика, только логика». — Почему ты молчишь? — Ло подошел еще ближе. Он протянул руку, намереваясь коснуться плеча Дилана, но Дилан резко дернулся вперед, уходя от прикосновения, и схватил со стола наушники. Он надел их, демонстративно прижимая чаши к ушам, полностью отрезая себя от звуков реальности. Он не включил музыку, но тишина в наушниках стала для него надежным бункером. Ло замер с протянутой рукой. В отражении выключенного второго монитора Дилан видел его лицо — бледное, с широко распахнутыми глазами, в которых медленно гасла последняя надежда на понимание. Ло что-то сказал — Дилан видел, как шевельнулись его губы, — но он не позволил себе прочитать по ним. «Я не слышу тебя. Тебя нет. Есть только код. Только работа». Ло постоял так еще минуту. Его плечи поникли, он казался совсем маленьким и беззащитным в своей безразмерной мятной толстовке. Наконец, он медленно развернулся и побрел к выходу. Когда дверь закрылась, Дилан не пошевелился. Он продолжал смотреть в монитор еще десять минут. Его пальцы неподвижно лежали на клавиатуре. В наушниках звенела пустота. «Я справился», — подумал Дилан, чувствуя, как внутри всё выжжено дотла. — «Я не показал слабость. Я остался камнем». Но победа была горькой на вкус. В этой тишине, которую он так усердно создавал, он вдруг понял, что голос его родителей, твердивший о силе безразличия, — это самый страшный шум во всей его жизни. Громче, чем любой ливень. Громче, чем любой бас-барабан. Дилан медленно снял наушники и уронил голову на руки. Он победил свои эмоции, но вместе с ними он, кажется, окончательно убил в себе того «живого человека», который еще час назад бежал по улице, захлебываясь от любви и страха. Дилан сидел неподвижно, глядя на пустой текстовый редактор. Звук закрывшейся за Ло двери всё ещё вибрировал в воздухе, смешиваясь с гулом системного блока. В груди было тесно и холодно, словно там застыл кусок льда. «Молодец, Дилан. Ты справился. Ты стена. Ты скала», — шептал голос отца в его голове. Дилан закрыл глаза, и ритмичный стук вентилятора внезапно унёс его на полгода назад. Это было ещё до того, как Ло начал бредить барабанами, но уже тогда, когда Дилан начал чувствовать, что этот мятный парень пробирается под его кожу слишком глубоко. Воспоминание. Был поздний вечер. Дилан сидел точно так же, за этим самым столом, яростно сражаясь с кодом для курсовой. Он был на взводе, пальцы летали по клавишам, а в голове роились цифры и переменные. Ло вошёл в комнату почти бесшумно. Он не шумел, не кричал, не пытался привлечь внимание. В руках он нёс две кружки — от них шёл пар, пахнущий мелиссой и мёдом. Ло подошёл к столу Дилана и аккуратно, стараясь не задеть локтем, поставил одну кружку на свободный край коврика для мыши. — Дилан... ты уже пять часов не вставал, — тихо произнёс Ло. В его голосе тогда была такая искренняя, неприкрытая забота, что Дилан на секунду замер. — Я заварил тебе чай. С мёдом, как ты любишь, когда голова болит. Дилан почувствовал, как внутри него что-то предательски дрогнуло. Ему захотелось обернуться, сказать «спасибо», может быть, даже коснуться руки Ло в знак благодарности. Но в ту же секунду в его мозгу вспыхнула красная лампочка. Родительский запрет. «Он манипулирует твоей мягкостью. Если ты примешь этот чай, ты дашь ему власть над собой. Проигнорируй его. Покажи, что тебе плевать на его заботу. Эмоции — это дыра в защите». Дилан не повернул головы. Он даже не сбил темп печати. Он просто сделал вид, что Ло не существует. Что нет никакого чая, нет никакого мягкого голоса, нет этого тёплого присутствия за спиной. Ло подождал несколько секунд. Дилан слышал его неровное дыхание. — Дилан? Ты слышишь? Остынет же... — Ло сделал шаг ближе, его пальцы чуть коснулись спинки кресла Дилана. — Я просто хотел, чтобы тебе было полегче. Ты так много работаешь. Дилан почувствовал, как ярость — защитная, спасительная ярость — закипает в нём. Он сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Он продолжал смотреть в монитор, игнорируя Ло с такой силой, что воздух вокруг, казалось, начал трещать от напряжения. Он видел боковым зрением, как Ло замялся, как его рука, потянувшаяся было к плечу Дилана, застыла в воздухе и медленно опустилась. — Понятно... — прошептал тогда Ло. В этом «понятно» было столько боли и тихого разочарования, что Дилану захотелось ударить самого себя. Но он не шелохнулся. Ло постоял так ещё минуту, глядя в затылок Дилану. Он надеялся на хоть какой-то знак. На кивок. На короткое «угу». Но Дилан был безупречен в своём безразличии. Он был идеальным сыном своих родителей. Наконец, Ло вздохнул — это был звук разбивающейся надежды — и медленно попятился к своей кровати. Он сел на край, обхватив свою кружку обеими руками, и просто смотрел, как Дилан продолжает яростно стучать по клавишам. В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Чай в кружке Дилана медленно остывал, над ним перестал подниматься пар, а медовый аромат начал казаться Дилану запахом его собственного предательства. Но он не оборачивался. Ло снова подал голос, на этот раз совсем тихо: — Извини, Дилан. Я не хотел мешать. Я просто... я просто хотел, чтобы ты знал, что я здесь. Дилан продолжал печатать. «Удали этот файл. Забудь. Игнорируй». Но Ло не уходил. Он продолжал сидеть на своей кровати в темноте, и Дилан чувствовал на своей спине его взгляд — внимательный, печальный и всё ещё... любящий. Ло начал что-то тихо напевать под нос, раскачиваясь из стороны в сторону. В полумраке комнаты, освещённой лишь холодным сиянием монитора, тихий голос Ло начал сплетать слова в ту самую мелодию, которую Дилан потом будет вспоминать как молитву. — «Пусть стёрты все файлы, и память — как лист, в этом безумии мир словно чист...» — Ло напевал почти шёпотом, раскачиваясь на краю кровати. Его голос дрожал, но в нём не было обиды — только бесконечное, тихое принятие. — «Счастье не в датах, не в том, что вчера... оно в тишине, что наступит с утра...» Дилан продолжал яростно стучать по клавишам, но его пальцы начали мазать по буквам. Экран расплывался. Каждое слово песни Ло впивалось в него, как острый шип, взламывая выстроенную годами защиту. Ло замолчал. Дилан услышал, как он встал. Шорох шагов по ковру. Ло подошёл сзади — Дилан кожей чувствовал исходящее от него тепло, смешанное с ароматом остывающего медового чая. И тогда Ло сделал то, чего Дилан боялся больше всего на свете. Он осторожно, почти невесомо, опустил руки Дилану на плечи. Его ладони, мягкие и немного прохладные, накрыли напряжённые мышцы Дилана. Ло слегка сжал пальцы, словно передавая свою силу, и наклонился к самому уху Дилана. — Дилан, — прошептал он, и его тёплое дыхание коснулось щеки. — Если тебе тяжело... если у тебя есть проблемы, о которых ты не можешь сказать... знай, что я всегда здесь. Я всегда выслушаю тебя. Даже если ты будешь просто молчать. Я не уйду. Внутри Дилана в этот момент происходила настоящая катастрофа. Система давала сбой за сбоем. Голос отца в голове кричал: «Сбрось его руки! Это ловушка! Он видит твою слабость! Ударь его словом, чтобы он больше не смел к тебе прикасаться!» Но руки Ло были такими надёжными. Такими настоящими. В этом простом жесте было столько любви и готовности принять Дилана любым — злым, колючим, невыносимым, — что Дилан на секунду перестал дышать. Ему до боли, до крика захотелось откинуться назад, положить голову Ло на плечо и просто признаться, как он чертовски устал быть «камнем». Он замер, его пальцы неподвижно застыли на клавиатуре. Весь мир сузился до этих ладоней на плечах и тихого шёпота над ухом. Воспоминание продолжается. Дилан сидел, оцепенев, чувствуя, как по его позвоночнику пробегает дрожь. Он должен был что-то сделать. Должен был защититься. — Убери руки, — прохрипел он. Его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. Ло не убрал. Напротив, он чуть сильнее прижался грудью к спинке кресла, словно пытаясь обнять Дилана со спины. — Тебе не нужно всегда быть сильным со мной, Дилан, — тихо сказал Ло. — Мы же... мы же вместе. Дилан почувствовал, как к горлу подкатывает удушливый ком. Гнев — последний оплот его «силы» — начал испаряться, оставляя его совершенно беззащитным. Он медленно повернул голову, и их взгляды встретились. Ло смотрел на него без очков, его глаза были полны такой нежности и боли, что Дилану стало страшно. — Я сказал — убери, — повторил Дилан, но в его голосе уже не было прежней стали. В ту ночь Ло не убрал руки. Он остался стоять, согревая плечи Дилана своим теплом, пока тот не сдался и не закрыл лицо ладонями, впервые позволив себе просто быть рядом с кем-то, кто не требовал от него «держать лицо». Но сейчас, в настоящем... Дилан открыл глаза. Он всё ещё сидел в наушниках за столом, а Ло уже ушёл в свою комнату, столкнувшись с его ледяным игнором. Дилан посмотрел на свои плечи. Он всё ещё чувствовал там фантомное тепло рук Ло из того воспоминания. Он вспомнил, как Ло тогда сказал: «Я всегда выслушаю тебя». И тут Дилан понял самое страшное. Все эти месяцы Ло действительно слушал. Он слушал тишину Дилана, его маты, его крики. Он слушал всё, кроме того, что Дилан на самом деле хотел сказать. А теперь... теперь Ло сам затерялся в шуме своего «бас-барабана». Дилан вспомнил, как в конце того вечера полгода назад, когда он наконец расслабился под руками Ло, Ло прошептал ему на ухо финальные строки своей песни: — «Неважно, кто мы, и сколько дорог... если ты рядом — я не одинок...» Дилан вздрогнул. Он понял, что своим нынешним игнором он делает Ло по-настоящему одиноким. * Дилан сидел, вцепившись пальцами в край стола так сильно, что костяшки побелели. Тишина в комнате после ухода Ло стала невыносимой — она больше не была его «бункером», она превратилась в вакуум, в котором нечем было дышать. И в этой пустоте, заглушая гул вентилятора и стук собственного сердца, зазвучал голос. Холодный, сухой, лишенный малейшего намека на тепло. Голос, который Дилан слышал всё свое детство. — «Смотри на меня, Дилан», — чеканил отец в его памяти. Дилан видел его перед собой: идеально выглаженный костюм, непроницаемое лицо, глаза, в которых никогда не было сочувствия. — «Ты видишь слезы? Ты видишь, чтобы я дрожал? Нет. Потому что я — скала. А ты — тряпка, если позволяешь себе распускать нюни из-за какой-то царапины или обиды». Дилан зажмурился, но образ не исчезал. — «Показывать эмоции — это слабость, сын. Это значит дать врагу заряженный пистолет и подставить свою грудь. Каждый твой вздох, каждое твое „мне больно“ или „мне страшно“ — это системная ошибка. Мужчина — это алгоритм эффективности. Всё остальное — мусор. Лишние данные. Вычисти их». Тревога накрыла его внезапно, как ледяная волна. Дилан почувствовал, как воздух в комнате стал густым и липким. Грудную клетку сдавило невидимым обручем, мешая сделать полноценный вдох. «Я не робот... я живой...» — попытался он вспомнить свои слова Джону. Но голос отца в голове перекрывал всё: — «Живой? Живые — это уязвимые. Живых ломают. Живых предают. Ты хочешь, чтобы этот мятный мальчишка видел твою изнанку? Чтобы он знал, как легко тебя ранить? Ты идиот, Дилан. Ты совершаешь критическую ошибку. Вернись в строй. Заблокируй чувства. Будь безупречен». Дилан почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Его начало трясти — мелкая, противная дрожь в пальцах, которую невозможно было остановить. Сердце колотилось в горле, каждый удар отдавался болью в висках. Он вспомнил тот вечер полгода назад, когда Ло обнял его за плечи. Тогда он на мгновение поверил, что можно быть другим. Что можно открыться. Но сейчас, после всего безумия со стрелами и «ритмом», родительские установки вернулись с утроенной силой. Они кричали ему, что его «человечность» привела Ло к болезни, а самого Дилана — к потере контроля. — Я... я контролирую... — прошептал Дилан, хватаясь за воротник своей футболки, который, казалось, душил его. — Я скала. Я стена. Но стена давала трещины. Он видел в мониторе свое отражение: бледное лицо, расширенные зрачки, искусанные губы. Он выглядел как человек, у которого случился системный сбой. Перед глазами поплыли черные точки. Дилан попытался глубоко вздохнуть, но легкие словно превратились в камень. Ему казалось, что если он сейчас не возьмет себя в руки, если не заглушит эту панику привычным холодом, он просто рассыплется на куски прямо здесь, за этим столом. — «Слабость недопустима», — гремел голос отца. — «Ты позоришь фамилию. Ты позоришь себя. Закройся. Вычеркни его. Стань машиной, Дилан. Это единственный способ выжить». Дилан уронил голову на стол, вжимаясь лицом в холодный пластик клавиатуры. Ему было невыносимо страшно. Страшно от того, что он так сильно любит Ло. И еще страшнее от того, что его собственная природа, его воспитание, его «код» запрещали ему эту любовь под страхом полного уничтожения. Он лежал в темноте своей комнаты, задыхаясь от тревоги, и в его сознании всплыл финальный аккорд из песни Ло: — «Забудь всё, что было вчера...» Но он не мог забыть. Он не мог забыть ни тепло рук Ло, ни ледяные глаза отца. И этот конфликт разрывал его пополам, превращая каждую секунду в бесконечный, беззвучный крик о помощи, которую он сам себе запретил просить. Голос отца становился всё громче, эхом отдаваясь в голове Дилана. Слова сливались в сплошной, нарастающий гул, а комната, казалось, начала сжиматься, давить на него со всех сторон. «Слабость. Слабость. Слабость», — стучало в висках. Дилан попытался подняться из-за стола, но ноги подкосились. Он почувствовал, как мир вокруг него начинает плыть. Дыхание стало прерывистым и поверхностным, словно он пытался вдохнуть воздух через крошечную щелочку. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Его бросило в жар, а потом резко в холод. Пот стекал по спине, а руки и ноги покрылись липкой испариной. — Нет... нет, нет, нет... — прошептал Дилан, отступая от стола. Ему хотелось сбежать, но куда? Стены надвигались, потолок опускался. Он почувствовал, как его взгляд начал расфокусироваться, и перед глазами всё заплясало. Яркие, резкие вспышки, словно сломанный монитор. Мысли путались, превращаясь в обрывки фраз, которые не имели никакого смысла. «Код... ошибка... Ло... барабан... слабость...» Паника нарастала, превращаясь в настоящий, физический ужас. Дилан почувствовал, что теряет контроль над своим телом. Руки затряслись еще сильнее, колени подкосились, и он, споткнувшись, попятился назад. Ему нужен был угол. Укрытие. Место, где он мог бы спрятаться от этого нарастающего безумия, от голоса отца, от собственного предательского тела. Он сполз по стене, прижимаясь к ней спиной, пока не оказался в самом дальнем углу комнаты, между шкафом и письменным столом. Там, где было тесно, темно и, как ему казалось, безопасно. Дилан обхватил колени руками, прижимая их к груди. Он втянул голову в плечи, пытаясь стать как можно меньше, почти невидимым. Его зубы начали стучать друг о друга, мелкая дрожь сотрясала всё тело. Он пытался вдохнуть, но в груди что-то застряло, перекрывая доступ кислорода. Тук-тук-тук-тук-тук-тук... Сердце молотило с такой силой, что он чувствовал его удары в ушах, в висках, в горле. Голова начала невыносимо болеть. — Д-д-д-д... — Дилан попытался что-то сказать, но изо рта вырвался лишь невнятный, сдавленный стон. Он чувствовал, как начинает задыхаться. Ему казалось, что он вот-вот умрет. Слезы хлынули из глаз, но Дилан даже не заметил их. Он просто сидел, съежившись в углу, пытаясь спрятаться от всего мира, от своих чувств, от Ло, от отца, от самого себя. Он был сломан. Окончательно и бесповоротно. Паническая атака захлестнула его с головой, превратив в беспомощный комок ужаса. В этом углу, среди пыли и теней, Дилан, «живой человек», которого Джон считал «глупой иррациональностью», переживал свой личный апокалипсис. И в этом полном хаосе, где не было ни логики, ни кода, ни контроля, единственным, чего ему отчаянно хотелось, был тот, кто когда-то просто обнял его за плечи и прошептал: «Я всегда выслушаю тебя». Паника нарастала, превращаясь в нечто куда более страшное, чем просто страх. Она мутировала, обретая физическую форму, словно ядовитый газ, заполняющий легкие и парализующий разум. Дилан почувствовал, как стены угла, в котором он забился, стали двигаться. Они надвигались на него, стискивая со всех сторон, превращая комнату в невидимый, но осязаемый пресс. Воздуха не хватало совершенно. Казалось, что он втянул в легкие только раскаленный песок, который теперь царапал горло и не давал выдохнуть. Дрожь переросла в судороги. Его тело тряслось неконтролируемо, зубы стучали так сильно, что он чуть не прикусил язык. Он попытался разжать скрюченные пальцы, но они словно примерзли к собственным коленям. Голос отца превратился в безликий, громогласный хор, который гремел в его голове. «Слабак! Ошибка! Мусор! Ты не достоин! Ты сломан! Ты ничего не стоишь!» Каждое слово било по нему с физической силой, заставляя корчиться от невидимых ударов. Перед глазами вспыхивали яркие, хаотичные образы: мятная толстовка, летящая стрела, пустой взгляд Ло, смех под дождем, холодные глаза отца. Все эти картинки перемешались в безумный калейдоскоп, лишая Дилана способности мыслить связно. Он чувствовал, как немеют конечности, а потом по ним пробегают тысяча иголок. Голова раскалывалась от боли, а в ушах стоял пронзительный звон. Ему казалось, что он сходит с ума. Что он вот-вот потеряет связь с реальностью, и его сознание просто разорвется на миллионы мельчайших осколков, как тот самый «бас-барабан». — Нет... нет... п-пожалуйста... — хрипел Дилан, пытаясь выдавить хоть какой-то звук. Но горло сдавило, и изо рта вырывались лишь короткие, прерывистые всхлипы. Слезы текли ручьем, обжигая щеки, но он не мог их остановить. Он был пойман в ловушку собственного разума. Ему хотелось кричать. Звать на помощь. Но он не мог. Он был парализован ужасом. Тело Дилана инстинктивно вжалось в угол еще сильнее, словно он пытался провалиться сквозь стену и исчезнуть. Он прижимался к ней, цепляясь ногтями за обои, чувствуя холод и пыль. Страх смерти был осязаемым. Дилан был уверен, что вот-вот его сердце остановится, или он задохнется, или его разум не выдержит и окончательно сломается. Это был апогей. Пиковая частота паники. Та самая «дисторшн», о которой говорил Ло, только теперь она поглощала не звук, а саму жизнь Дилана, затягивая его в черную, бездонную воронку, из которой, как ему казалось, уже не было выхода. Единственным, чего он желал, было одно — чтобы это закончилось. Хоть как-то. Хоть каким-то образом. Звук его собственного пульса в ушах превратился в грохот работающей мясорубки. Этот шум выжигал все мысли, оставляя только одну, пульсирующую алым: «Я умираю. Я сломался. Отец был прав». Он не слышал, как открылась дверь. Он не слышал тихого, испуганного вздоха на пороге. Ло вошел в комнату медленно, без своего лука, без безумных выкриков. Увидев Дилана, забившегося в угол, он замер на мгновение, а потом почти бесшумно опустился на пол рядом. Для Дилана Ло сейчас не существовал. Перед глазами плыли серые пятна, мир сузился до куска обоев прямо перед носом. Дилан раскачивался из стороны в сторону, его пальцы судорожно впивались в собственные предплечья, оставляя багровые следы. — Дилан... — голос Ло был тихим, мягким, лишенным всяких «ритмов». — Дилан, я здесь. Посмотри на меня. Дилан не повернул головы. Он даже не вздрогнул. Его сознание было заблокировано паникой, как зависший процессор, который не может обработать новые данные. Он видел краем глаза что-то мятно-зеленое, но для него это было лишь еще одно пятно в этом кошмаре, еще одна галлюцинация, порожденная его «слабостью». Ло осторожно придвинулся ближе. Он не пытался обнять Дилана — он знал, что в таком состоянии резкое прикосновение может только ухудшить ситуацию. Он просто сел рядом, плечом к плечу, но не касаясь. — Дыши со мной, Дилан, — шептал Ло, и в его голосе теперь не было ни капли того безумца, который скакал под дождем. Это был тот самый Ло из библиотеки, тот самый Ло, который приносил чай. — Вдох... раз, два, три. Выдох... раз, два, три. Давай. Слышишь мой голос? Дилан не слышал. Он слышал только голос отца: «Ты позорище. Ты не можешь даже дышать нормально. Ты — мусор». Дилан зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры. Из его горла вырвался рваный, скулящий звук. Он был так глубоко внутри своего ужаса, что присутствие живого человека рядом казалось ему невозможным. Он чувствовал запах мяты, но его мозг интерпретировал это как симптом надвигающейся смерти, а не как близость единственного человека, которому было не плевать. — Всё хорошо, — Ло начал медленно и ритмично постукивать пальцами по ковру рядом с рукой Дилана. Это не был «бас-барабан». Это был заземляющий ритм, спокойный и монотонный. — Я никуда не уйду. Я здесь, Дилан. Просто дыши. Ло смотрел на него с такой бесконечной тревогой и нежностью, что если бы Дилан мог это увидеть, его «стена» рухнула бы в ту же секунду. Ло видел всё: и слезы на щеках Дилана, и то, как он пытается буквально вжаться в бетонную стену, и то, как его трясет. — Я не робот, — прошептал Ло, повторяя слова Дилана, которые слышал через дверь. — И ты не робот. Тебе больно, и это нормально. Дилан, слышишь? Это нормально. Но Дилан продолжал смотреть в пустоту перед собой, захлебываясь в собственной панике. Для него Ло был всего лишь призраком в мятном капюшоне, а он сам — тонущим в океане вины и страха обломком. Он не замечал, что Ло уже несколько минут сидит рядом, охраняя его хаос, готовый подхватить его, как только Дилан сможет протянуть руку из этой бездны. Паника становилась всё сильнее, а Дилан — всё дальше. Ло смотрел, как друг бьётся в невидимых судорогах, пытаясь вжаться в стену, будто раствориться в ней. Его глаза были закатыны, а изо рта вырывались лишь нечленораздельные стоны и всхлипы. Каждое слово Ло, каждый его успокаивающий жест оставался незамеченным. Дилан был потерян в самом аду своего разума. — Дилан, — голос Ло дрогнул от отчаяния. Он потянулся к другу, но тот лишь сильнее сжался в комок, словно боясь любого прикосновения. — Дилан, прошу, посмотри на меня! Но Дилан не смотрел. Он не видел ничего, кроме своих внутренних демонов. Его дыхание стало совсем поверхностным, хриплым, и Ло испугался — испугался до дрожи в руках. Дилан задыхался. Он мог потерять сознание. Он мог... он мог окончательно сломаться. В голове Ло вспыхнула единственная мысль, резкая и инстинктивная. Он вспомнил, как однажды видел в кино, как выводят человека из глубокого шока. Это был последний шанс. Ло сглотнул, собирая последние крупицы решимости. Его рука дрогнула, но он заставил себя действовать. Он подался вперёд, быстро и резко. — ДИЛАН! — выкрикнул Ло, и его голос, на удивление громкий и пронзительный, пронзил тишину комнаты. И тут же, без раздумий, Ло с силой замахнулся и дал Дилану пощечину. Звонкий, резкий хлопок эхом разнёсся по комнате. Голова Дилана резко дернулась в сторону от удара. На мгновение он замер, словно под гипнозом. Звон в ушах заглушил всё остальное, а на щеке тут же начало жечь. Паника на секунду отступила, оглушенная физической болью. Дилан медленно повернул голову. Его глаза, всё ещё расширенные от ужаса, сфокусировались на Ло. В них медленно, но верно возвращалось осознание. Он увидел Ло — его лицо было бледным, в глазах плескалась боль и отчаяние, а на щеке Дилана уже расцветал красный отпечаток пальцев. — Ло?.. — прошептал Дилан, и его голос был хриплым и слабым, но он, черт возьми, заговорил. Ло смотрел на него, и по его щекам текли слезы. Он тяжело дышал, его собственное сердце колотилось, как бешеное, от собственного поступка. Но он добился своего. Дилан посмотрел на него. Дилан его увидел. — Я... — Ло с трудом выговорил слово, его голос дрожал. — Я... я здесь. Дыши, Дилан. Просто дыши. Смотри на меня. Дилан продолжал смотреть на него, и в его глазах, медленно, очень медленно, проступало понимание. Он всё еще был напуган, но теперь паника была не бесформенным чудовищем, а чем-то, что можно было хотя бы попытаться потрогать. Его взгляд метался между лицом Ло и красным отпечатком на своей щеке, а потом вернулся к Ло. — Я... я... — Дилан попытался вдохнуть, и на этот раз у него получилось. Воздух ворвался в легкие, обжигая, но даря спасение. Ло нежно, но крепко взял Дилана за руку, которая всё ещё дрожала. — Да, Дилан. Ты здесь. Я здесь. Мы в этом вместе. Бас-барабан теперь тишина. Слышишь? Просто дыши со мной. Ло нежно, но крепко сжал руку Дилана. Его собственные пальцы были холодными и дрожащими после такого отчаянного поступка, но он держался, словно был единственной опорой Дилана в рушащемся мире. — Дыши со мной, Дилан, — прошептал Ло, его голос был низким, успокаивающим. Он не пытался говорить громко, не пытался что-то объяснить. Он просто был рядом. — Вдох... раз, два, три. Выдох... раз, два, три. Я с тобой. Дилан всё ещё смотрел на него широко распахнутыми, напуганными глазами. На щеке саднило от пощёчины, но эта боль, странным образом, была якорем. Она выдернула его из бездонной пропасти паники, вернув к ощущению собственного тела. Он попытался вдохнуть, подражая медленному, глубокому вдоху Ло. Воздух всё ещё казался колючим, но на этот раз он наполнил легкие, а не застрял где-то в горле. Выдох дался легче. — Ещё раз, Дилан, — Ло не отводил взгляда, его глаза были полны неподдельного беспокойства и... любви, которую Дилан сейчас был слишком сломлен, чтобы осознать. — Мы вместе. Ритм спокойный. Мой ритм. Твой ритм. Мы дышим вместе. Дилан закрыл глаза, сосредоточившись на голосе Ло, на его теплом прикосновении к руке. В его голове больше не гремели угрозы отца. Голос Ло, мягкий и настойчивый, заполнял пространство, вытесняя липкий ужас. — Ты не сломался, Дилан. Слышишь? — Ло говорил медленно, подбирая слова, которые могли бы пробиться сквозь остатки паники. Он не знал про отца, не знал про «коды» и «слабость». Он просто видел своего Дилана, своего «басиста», который сейчас был ранен и напуган. — Тебе... тебе просто стало слишком шумно. И это нормально. Все устают от шума. Паника медленно, словно волна, отступала от берегов сознания Дилана. С каждым вдохом она ослабевала, уступая место тяжести и болезненной усталости. Он всё ещё чувствовал мелкую дрожь в теле, но судороги прошли. Дыхание стало более ровным. — Я не дам тебе упасть, Дилан, — Ло придвинулся ещё ближе, теперь уже касаясь его плеча. — Я здесь. Можешь... можешь опереться на меня. Я сильнее, чем кажусь. Дилан медленно открыл глаза. Мир вокруг него перестал плыть. Комната снова обрела четкие очертания. Он увидел пыль в углу, очертания шкафа. И Ло. Ло, сидящего рядом, с красным отпечатком на его щеке, который, кажется, ни капли не волновал его самого. — Ло... — выдохнул Дилан, и это слово было таким же хриплым, но оно было настоящим. Он произнёс его. — Да, я здесь, — Ло улыбнулся — слабой, но искренней улыбкой, в которой Дилан увидел не безумца, а своего старого друга. — Я здесь. Я никуда не уйду. Дилан почувствовал, как огромный ком, давивший ему на грудь, наконец начал растворяться. Он всё ещё был опустошен и испуган, но теперь рядом был кто-то, кто не только не боялся его «слабости», но и принимал её, пытаясь исцелить. Ло не пытался «починить» Дилана, как Джон, — он просто был рядом, делясь своим спокойствием. И это было всё, что нужно было Дилану сейчас. Он закрыл глаза, откидываясь назад, прислонившись к стене. Ло осторожно обнял его за плечи, и на этот раз Дилан не отстранился. Он просто позволил себе почувствовать тепло его тела, слушая ровное дыхание и успокаивающий голос. Бас-барабан паники затих. Наступила тишина. Наконец-то настоящая. * Утро следующего дня было тихим и каким-то прозрачным, словно весь мир за окном умылся вчерашним ливнем и решил начать всё заново. Дилан сидел за компьютером, привычно глядя в монитор, но на этот раз он не программировал и не стримил. Он просто смотрел на заставку рабочего стола, слушая непривычную, почти забытую тишину квартиры. В этой тишине не было грохота «бас-барабана» или свиста присосок. Было только мерное гудение системного блока и далекий шум просыпающегося города. Дверь в комнату тихо приоткрылась. Дилан не обернулся, но его плечи невольно расслабились. Он узнал этот шаг — легкий, чуть нерешительный. — Дилан? Ты не занят? — голос Ло звучал чисто, без той лихорадочной хрипоты, которая пугала Дилана последние дни. Дилан развернулся на кресле. Ло стоял на пороге, засунув одну руку в карман мятной толстовки, а в другой сжимая небольшую коробочку, обтянутую темно-синим бархатом. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но взгляд был ясным и сфокусированным. — Для тебя я всегда «не занят», даже если пишу код для Пентагона, — ворчливо, но без тени злобы ответил Дилан. — Проходи. Как голова? — Намного лучше. Туман рассеялся, — Ло подошел ближе и присел на край стола, неловко протягивая коробочку. — Я... я хотел отдать это тебе вчера, но всё пошло наперекосяк. Я нашел это в лавке старьевщика еще неделю назад. Подумал, что это похоже на нас. Дилан замер. В голове на мгновение всплыл ледяной голос отца: «Подарки, сантименты... это всё рычаги давления, Дилан. Не поддавайся». Но Дилан просто тряхнул головой, прогоняя этот призрак. Он посмотрел на Ло — на его чуть покрасневшие уши, на то, как он нервно поправляет очки. — Что это? Очередная деталь для твоего «оркестра»? — спросил Дилан, принимая подарок. Его пальцы коснулись пальцев Ло, и на этот раз Дилан не отдернул руку. — Нет. Это... это про свет. Про тот, который ты зажег в коридоре, — тихо ответил Ло, цитируя строчку из своей песни. Дилан медленно открыл коробочку. На черном бархате лежал изящный серебряный кулон в виде тонкого, острого полумесяца. Металл тускло мерцал в свете монитора, а в центре луны был вкраплен крошечный, почти прозрачный камень, который вспыхивал холодным голубоватым светом при малейшем движении. Луна выглядела одинокой, но удивительно прочной. Красивой в своем холодном сиянии. — Луна... — прошептал Дилан, осторожно касаясь металла. — Почему именно она? — Потому что она светит даже тогда, когда солнца нет, — Ло посмотрел Дилану прямо в глаза. — И потому что в песне... помнишь? «Мы встретим наш праздник под светом холодной весны». Луна — это и есть тот самый свет. Холодный, но настоящий. Как мы с тобой. Дилан смотрел на кулон, и внутри него что-то окончательно встало на свои места. Это был не просто подарок. Это был символ их общей ночи, их общего безумия и того спасительного «нуля», к которому они наконец-то пришли. — Поможешь? — Дилан протянул кулон Ло, поворачиваясь спиной и приподнимая воротник футболки. Ло замер на секунду, а затем осторожно взял цепочку. Его пальцы, чуть дрожащие, коснулись шеи Дилана, вызывая волну мурашек. Замок негромко щелкнул. Дилан повернулся обратно, чувствуя приятную тяжесть серебра на груди. Он посмотрел на Ло и впервые за долгое время улыбнулся — не саркастично, не криво, а по-настоящему. — Спасибо, Ло. Теперь, если я снова забуду, что я «живой человек», этот кулон мне напомнит. Ло улыбнулся в ответ, и в этой улыбке Дилан увидел всё: и мандаринки в библиотеке, и чай с медом, и тот безумный танец под дождем. — Снова с нуля, Дилан? — спросил Ло. — Снова с нуля, — подтвердил Дилан, накрывая кулон ладонью. В комнате пахло весной и тишиной. И на этот раз эта тишина была идеальной. Ло ушел, тихо прикрыв за собой дверь, и в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь это была не та мертвая, вакуумная пустота, от которой Дилана еще ночью выворачивало наизнанку. Это была тишина ожидания — чистая, как вымытый дождем асфальт. Дилан сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Пальцы сами собой потянулись к вырезу футболки, нащупывая серебряную цепочку. Он вытянул кулон и положил его на ладонь. Тонкий, острый полумесяц тускло мерцал, отражая свет монитора. «Холодный свет весны», — пронеслось в голове. Дилан криво усмехнулся. Ло всегда был таким — тихим, мерцающим, отражающим чужую боль и превращающим ее в нечто выносимое. Он был луной в самой темной ночи Дилана. Но луна не светит сама по себе. Она лишь отражает свет солнца. В этот момент Дилан понял, чего не хватает в их «новом коде». Он резко встал, сбросив оцепенение. В голове привычно, словно по расписанию, зазвучал голос отца: — «Куда ты собрался? У тебя работа. У тебя обязательства. Тратить время и деньги на безвкусные символы — это признак интеллектуальной деградации. Будь выше этого, Дилан». — Иди к черту, — вслух произнес Дилан, обращаясь к пустому углу, где еще недавно он сам задыхался от паники. — Я больше не твоя микросхема. Он схватил куртку, на ходу проверяя наличие кошелька. Сердце билось быстро, но теперь это не был приступ — это был азарт. Он хотел сделать это прямо сейчас. Пока это чувство «живости» не притупилось, пока его не затянуло обратно в рутину стримов и кода. Выйдя на улицу, Дилан прищурился от яркого весеннего солнца. Город казался непривычно громким и цветным. Он шел по тротуару, чувствуя, как кулон-луна бьется о его грудь в такт шагам. «Если ты — луна, Ло, то я буду твоим солнцем», — думал Дилан. — «Я буду тем, кто дает тебе этот свет. Чтобы тебе больше не пришлось бредить в темноте. Чтобы твой ритм всегда был теплым». Он прошел несколько кварталов, игнорируя навязчивые мысли о нерациональности своего поступка. Он искал что-то конкретное. Не просто украшение, а ответный сигнал. Подтверждение того, что их «праздник» — это не только холодная весна, но и тепло, которое они нашли друг в друге. Впереди, на углу оживленной улицы, блеснула золоченая вывеска ювелирного салона. Витрины сияли так ярко, что казались маленькими кусочками застывшего дня. Дилан остановился перед входом, на секунду замешкавшись. Он поправил растрепанные ветром волосы, глубоко вдохнул, наполняя легкие свежим воздухом, и решительно потянул на себя тяжелую стеклянную ручку. Раздался мелодичный звон колокольчика, и Дилан сделал шаг внутрь магазина. В магазине было прохладно и пахло чем-то стерильно-дорогим. Дилан, в своей поношенной куртке и с растрепанными после бега волосами, выглядел здесь как инородное тело среди сияющих витрин и бархатных подставок. Он подошел к центральному прилавку, за которым стояли две безупречно одетые девушки-консультантки. Увидев Дилана, они вежливо, но чуть высокомерно улыбнулись, уже собираясь произнести стандартную фразу о том, чем они могут помочь «молодому человеку». Но слова застряли у них в горле. Дилан поправил воротник, и серебряный полумесяц, висевший на его шее, на мгновение поймал яркий свет галогеновых ламп. Кулон вспыхнул холодным, почти неземным голубоватым сиянием. Одна из девушек резко вдохнула, округлив глаза. Она незаметно толкнула локтем напарницу, указывая взглядом на грудь Дилана. Та замерла, и на её лице отразилось выражение чистого шока. Они тут же склонили головы друг к другу, начав стремительно и тихо перешептываться. — Это... это же «Слеза Ночи»? — донесся до Дилана едва слышный, прерывистый шепот. — Быть не может. Их всего три в мире. — Не просто «Слеза Ночи», — ответила вторая, ее голос дрожал от возбуждения. — Посмотри на огранку камня. Это тот самый экземпляр из коллекции «Aeterna». Последний лот на закрытом весеннем аукционе в Лондоне... Его выкупил какой-то анонимный коллекционер за... Боже, за него же отдали целое состояние! Дилан замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Его рука невольно потянулась к кулону. «Целое состояние?» — эхом отозвалось в его голове. Он вспомнил Ло — его помятые толстовки, его вечную экономию на еде, его тихую жизнь в их маленькой квартире. Ло, который казался простым парнем, вдруг предстал перед ним в совершенно ином свете. — Говорили, что за этот кулон боролись три фонда, — продолжала первая консультантка, не сводя глаз с Дилана, в ее взгляде теперь было не высокомерие, а почти благоговейный ужас. — Но аноним перебил все ставки в последнюю секунду. Стартовая цена была заоблачной, а финальная... я даже вслух боюсь произнести. Дилан сглотнул. Кулон на его шее внезапно стал ощущаться невыносимо тяжелым. Он вспомнил слова Ло: «Я нашел это в лавке старьевщика». «Чертов лжец, — подумал Дилан, и к горлу подкатил ком. — Ты потратил на это всё, что у тебя было. Ради того, чтобы я чувствовал себя „живым“». Консультантки замолчали, когда Дилан поднял на них взгляд. Теперь они смотрели на него как на принца, скрывающегося под маской бродяги. — Чем мы можем вам помочь... господин? — голос старшей консультантки стал патокой, она почтительно склонилась перед ним. Дилан выпрямил спину. Шок от осознания цены подарка Ло медленно сменялся яростным желанием ответить тем же. Если Ло отдал всё ради его «луны», то Дилан не пожалеет ничего ради его «солнца». Ему было плевать на аукционы, бренды и миллионы. — Мне нужно солнце, — твердо произнес Дилан, его голос больше не дрожал. — В пару к этому полумесяцу. Из той же серии или лучше. Показывайте всё, что у вас есть в закрытых фондах. Девушки переглянулись. Та, что была постарше, тут же выпрямилась и жестом пригласила его в отдельную VIP-комнату. — Пройдемте, пожалуйста. У нас есть одно изделие... «Сердце Светила». Оно должно было отправиться на аукцион в следующем месяце, но для владельца такого кулона, как у вас, мы можем сделать исключение. Дилан вошел в VIP-комнату. Обстановка здесь была подчеркнуто роскошной: приглушенный свет, глубокие кожаные кресла, витрины из темного дерева, за которыми мерцали драгоценности. Консультантка, чье лицо теперь выражало неприкрытое почтение, предложила ему место и тут же достала из сейфа несколько бархатных подносов. — Вот наши самые эксклюзивные экземпляры, «господин», — промурлыкала она, раскладывая на столе сияющие цепочки и кулоны. — Извините, я не осмелилась спросить ваше имя. Дилан бросил на нее быстрый, отстраненный взгляд. — Дилан. Он склонился над столом, внимательно рассматривая представленные изделия. Бриллиантовые подвески, изумруды, сапфиры в замысловатых оправах — всё это было, бесспорно, дорого и красиво, но ничего не «цепляло». Ему нужен был не просто камень, а символ. Солнце. Теплое, надежное, сияющее. Вдруг взгляд Дилана зацепился за знакомую фигуру, стоявшую за одной из витрин. Она протирала стекло мягкой тканью, склонив голову к плечу, и её светлые волосы падали на глаза. — Клео? — невольно вырвалось у Дилана. Девушка вздрогнула и резко выпрямилась. В её руках сверкнул крошечный бриллиантовый браслет. Она обернулась, и её глаза, такие же глубокие и внимательные, как вчера, расширились от удивления. На ней была униформа магазина — строгий темный жакет и юбка. — Дилан? — голос Клео был таким же тихим, как и вчера. Она поставила браслет на место и, извинившись перед коллегой, подошла к VIP-комнате. — Что ты здесь делаешь? И... что это у тебя на шее? Консультантка, стоявшая рядом с Диланом, недовольно покосилась на Клео. — Клементина, это VIP-клиент. Вы не могли бы вернуться к своим обязанностям? — Ничего страшного, — Дилан махнул рукой, отстраняя консультантку. — Мы знакомы. И, как видишь, я покупаю солнце. В пару к своей луне. Клео медленно подошла к столу и посмотрела на кулон-полумесяц, который Дилан вытащил из-под футболки. Её взгляд стал серьезным. — Ох... — выдохнула она, осторожно касаясь серебра кончиками пальцев. — Я не знала, что Ло тебе его отдал. — Ты знала про него? — Дилан поднял бровь. — Ну... да, — Клео кивнула. — Ло спрашивал у меня совета. Он не знал, что тебе подарить, чтобы это было... «правильно». Я предложила ему этот кулон. Он долго сомневался, это же... очень дорого. Но он был так уверен, что тебе это нужно. Он сказал, что это будет символом вашей связи. Дилан почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он вспомнил, как Ло говорил, что нашел кулон в «лавке старьевщика». И как сейчас он держал себя в руках, не выдавая своей тайны, пока Дилан был в панике. — Он отдал за него целое состояние, Клео, — глухо произнес Дилан. — А мне сказал, что нашел где-то там... Клео опустила взгляд. — Он очень хотел, чтобы ты принял его, Дилан. А зная тебя... он, наверное, думал, что ты не взял бы такой дорогой подарок, если бы знал его истинную цену. Он боялся, что ты... оттолкнешь его. Он очень переживал. Дилан сжал кулаки под столом. Он представил, как Ло, с его вечной неловкостью и растерянностью, стоит перед витринами, выбирая этот чертов кулон, зная, что отдаст за него все свои сбережения. Ло, который так отчаянно хотел зажечь свет в его коридоре, что был готов пожертвовать ради этого своим миром. — И ты здесь работаешь? — спросил Дилан, наконец-то осознав очевидное. Клео кивнула, чуть смутившись. — Да. В свободное время. У нас семейный бизнес. Дилан усмехнулся. Теперь всё встало на свои места. Джон, Клео... весь их маленький круг, так или иначе, был связан с Ло. И все они, по-своему, пытались его спасти. Он снова повернулся к подносам с кулонами. Теперь у него был только один критерий. — Покажи мне «Сердце Светила», — сказал Дилан консультантке, которая всё это время стояла в стороне, наблюдая за их разговором с нескрываемым любопытством. — Мне нужен кулон, который будет светить так же ярко, как Ло для меня. И он должен быть... настоящим. Клео подошла ближе, её взгляд остановился на Дилане. Она увидела в его глазах не только шок и гнев, но и глубокую, нежную решимость. И поняла, что Дилан наконец-то нашел свой собственный способ быть солнцем. Консультантка, сменив надменность на суетливое подобострастие, принесла из бронированного хранилища тяжелый футляр из темного дерева. Она осторожно поставила его на бархатную поверхность стола и, щелкнув потайным замком, откинула крышку. Дилан невольно подался вперед. Клео за его плечом тоже замерла, задержав дыхание. Внутри, на подушке из белоснежного шелка, покоилось «Сердце Светила». Это не было простое золотое украшение. Кулон был выполнен из платины, что идеально сочеталось с серебром «Слезы Ночи» на шее Дилана. Диск солнца состоял из сотен мельчайших, едва заметных глазу граней, которые преломляли свет так, что казалось, будто металл вибрирует, излучая собственное сияние. Лучи — острые, разной длины, расположенные в несколько ярусов — создавали эффект объема и живого движения. Но главным был центр. В самой середине солнца был закреплен крупный бриллиант. Он не был просто желтым — он горел густым, медовым, почти оранжевым пламенем. Глубокая огранка заставляла камень вспыхивать при малейшем движении, выбрасывая снопы искр. Дилан медленно протянул руку и взял кулон за тонкую, но прочную цепочку. Изделие оказалось неожиданно тяжелым. Холодный металл мгновенно начал забирать тепло его ладони. Он поднес солнце ближе к глазам, рассматривая его с дотошностью программиста, привыкшего искать изъяны в самом совершенном коде. Но изъянов не было. Симметрия была безупречной, а игра света — математически выверенной и в то же время хаотично-прекрасной. — Оно... оно пульсирует, — негромко произнес Дилан. — Видишь, Клео? Если смотреть под углом, лучи словно расширяются и сужаются. — Это особый вид полировки, — тихо пояснила Клео, подходя ближе. — Мастер, который его создавал, хотел передать эффект солнечной короны. Этот кулон — парный к «Слезе Ночи». Их создавали в одном сете «Eclipse». Затмение. Луна забирает свет, а Солнце его отдает. Они не должны были существовать порознь. Дилан перевел взгляд со сверкающего солнца на тускло мерцающий полумесяц на своей груди. Теперь, когда они были рядом, стало очевидно: они действительно части одного целого. Холод и тепло. Тьма и свет. Тишина и ритм. — Ло купил Луну, — Дилан сжал кулон в кулаке, чувствуя, как грани камня впиваются в кожу. — Он выкупил анонимно, на аукционе, потратив всё, что у него было. Он выбрал тишину и холод, чтобы я мог успокоиться. Он посмотрел на Клео, и в его взгляде была такая решимость, которой она никогда раньше у него не видела. — А я куплю ему Солнце. Чтобы он больше никогда не чувствовал зиму в своей душе. Чтобы его «бас-барабан» всегда был наполнен светом, а не болью. Дилан положил кулон обратно в футляр и решительно посмотрел на консультантку. — Я его беру. — Но, господин... — замялась женщина, бросив быстрый взгляд на Клео. — Цена этого лота... она даже выше, чем у Луны. Это уникальный бриллиант. Вы уверены? Дилан достал карточку — ту самую, на которой он копил деньги на новый мощный сервер и апгрейд всей своей техники. Это были годы работы, бессонных ночей и жесткой экономии. Его «рациональный» капитал. — Я уверен, — твердо отрезал он. — Оформляйте. Клео смотрела на него с нескрываемым восхищением и грустью. Она знала, чего стоит этот поступок для Дилана — парня, который всегда ценил железо и код выше эмоций. — Ты действительно изменился, Дилан, — прошептала она, пока консультантка уходила оформлять документы. — Ло будет счастлив. — Он будет не просто счастлив, Клео, — Дилан снова вытащил свою луну и посмотрел на нее. — Он будет дома. Мы оба будем. Когда он вышел из магазина, прижимая к груди заветную коробочку, весеннее солнце показалось ему еще ярче. Теперь у него был ответ. У него было солнце для его луны. И никакой «аукцион» мира не мог сравниться с той ценой, которую они оба были готовы платить за право просто быть рядом. Снова с нуля. Под светом их собственного, общего неба. * Дилан стоял перед дверью их квартиры, сжимая в кармане куртки небольшую, тяжелую коробочку. Его ладонь вспотела, а сердце колотилось в каком-то странном, рваном ритме, который не имел ничего общего с техническим сбоем. Это был чистый, человеческий адреналин. Он медленно повернул ключ. В прихожей по-прежнему пахло мятой и чем-то домашним. Тишина больше не казалась угрожающей — она была уютной, как старое одеяло. Дилан прошел в гостиную. Ло сидел на диване, подтянув колени к подбородку. В руках он держал ту самую полимерную мандаринку, которую подарил Дилану утром, и задумчиво вертел её в пальцах. Услышав шаги, он поднял голову, и его очки блеснули в лучах закатного солнца, пробивающихся сквозь шторы. — Ты... ты уходил? — тихо спросил Ло. В его голосе еще слышались отголоски вчерашней неуверенности. Дилан не ответил сразу. Он подошел к столу, сбросил куртку и сел на край дивана рядом с Ло. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Дилан чувствовал тепло, исходящее от Ло, и это тепло было для него сейчас важнее любого серверного охлаждения. — Ло, посмотри на меня, — сказал Дилан. Голос его слегка дрогнул, но он тут же взял себя в руки. Ло послушно повернулся. Дилан достал из-под футболки серебряный полумесяц. В свете заката он казался почти живым, впитывая оранжевые блики. — Ты подарил мне это, — Дилан коснулся кулона. — Сказал, что нашел в лавке старьевщика. Сказал, что это «холодный свет». Но я был в том магазине, Ло. Я встретил Клео. Я знаю, что это за вещь. И знаю, чего она тебе стоила. Ло вздрогнул. Его уши мгновенно вспыхнули пунцовым, он отвел взгляд, судорожно поправляя очки. — Дилан, я... я просто хотел... чтобы у тебя было что-то... стабильное. Чтобы ты не боялся темноты. — Эй, — Дилан осторожно взял его за подбородок, заставляя снова посмотреть на себя. — Ты выкупил для меня целую ночь, чтобы я мог выспаться без кошмаров. Но луна не светит сама по себе. Дилан медленно вытащил из кармана бархатный футляр и положил его на ладонь Ло. — Открой. Ло дрожащими пальцами щелкнул замком. Когда крышка откинулась, комната словно озарилась изнутри. Платиновое солнце с медовым бриллиантом в центре поймало последний луч настоящего солнца из окна и вспыхнуло ослепительным, теплым огнем. Ло замер. Его губы приоткрылись, а в глазах отразилось сияние камня. — Дилан... это же... «Сердце Светила»? Но как? Оно же... оно стоит... — Оно стоит ровно столько, сколько я готов отдать за твой покой, — отрезал Дилан, перебивая его. — Клео сказала, что они из одного сета. «Затмение». Луна забирает холод, а Солнце дает тепло. Ты был моей луной в самую темную ночь, Ло. Теперь позволь мне быть твоим солнцем. Дилан достал кулон из футляра. — Повернись. Ло послушно развернулся спиной. Дилан аккуратно застегнул цепочку на его шее. Теперь на груди Ло сияло маленькое, вечное солнце, а на груди Дилана — тихая, спокойная луна. Когда Ло повернулся обратно, его лицо светилось таким счастьем, которое нельзя было описать ни одним алгоритмом. Он прижал ладонь к кулону, чувствуя его тепло. — Теперь цикл замкнулся, — прошептал Дилан, глядя прямо в глаза Ло. — Никаких «бас-барабанов». Никаких панических атак. Только мы. И наш собственный свет. Ло вдруг подался вперед и крепко обнял Дилана, утыкаясь носом в его плечо. Дилан почувствовал, как по его футболке потекло что-то теплое — на этот раз это были слезы радости. — Спасибо... — выдохнул Ло. — Спасибо, Дилан. Дилан закрыл глаза и обнял его в ответ, чувствуя под пальцами мерный, спокойный ритм сердца Ло. Голос отца в голове окончательно затих, растворившись в этом тепле. Они сидели в тишине, двое «живых людей» в центре огромного города. На их шеях мерцали Солнце и Луна, напоминая о том, что даже после самого страшного затмения всегда наступает утро. И это утро они начинали вместе. Снова с нуля. В комнате воцарилась та самая звенящая, целительная тишина, о которой они оба мечтали. Ло прижимался к Дилану так крепко, словно боялся, что если отпустит, то всё это — и платиновое солнце на его шее, и теплые руки друга — окажется очередным сбоем в системе. Дилан чувствовал, как мерно бьется сердце Ло под его ладонью, и это было лучше любого кода, любой самой совершенной программы. Дилан уткнулся подбородком в макушку Ло, вдыхая запах мяты, и закрыл глаза. В этот момент он был по-настоящему счастлив. — Кхм... Ребят? Я, конечно, всё понимаю, но... Резкий звук открывшейся двери и бодрый голос заставили их обоих вздрогнуть. Дилан и Ло синхронно повернули головы к порогу. В дверях стоял Глен. В руках он держал пакет с какими-то продуктами и коробку пиццы. Его жизнерадостная улыбка застыла на лице, превратившись в нелепую маску крайнего удивления. Он переводил взгляд с обнимающихся парней на их лица, а затем его глаза округлились еще сильнее. — Оу... — Глен медленно поставил пакет на тумбочку, не сводя с них глаз. — Я, кажется, зашел не вовремя? Или вовремя? Ло, ты... ты в порядке? Но прежде чем кто-то успел ответить, взгляд Глена переместился на их шеи. В лучах закатного солнца, пробивающихся сквозь окно, два кулона вспыхнули с ослепительной силой. Серебряная луна на груди Дилана и платиновое солнце на груди Ло словно вели беззвучный диалог, перебрасываясь искрами света. Глен замер. Он был тем еще любителем модных трендов и частенько листал каталоги, мечтая о дорогих девайсах, поэтому мгновенно узнал эти изделия. — Подождите... — Глен сделал шаг вперед, чуть не уронив пиццу. — Это что... «Затмение»? Те самые кулоны из коллекции «Eclipse»? Которые продавали только по предзаказу на закрытом аукционе? Он подошел почти вплотную, разглядывая сияющие камни. Его челюсть медленно поползла вниз. — Дилан... Ло... Вы что, ограбили национальный банк? Или нашли клад в подвале университета? — Глен нервно хохотнул, указывая пальцем то на одно, то на другое украшение. — Эти штуки стоят как... как небольшой остров в океане! Я читал в блогах, что «Сердце Светила» вообще ушло анониму за какие-то безумные деньги! Ло густо покраснел и попытался спрятать кулон под воротник толстовки, но Дилан не дал ему этого сделать. Он спокойно выпрямился, всё еще придерживая Ло за плечо. — Это не просто «штуки», Глен, — ровным голосом ответил Дилан. В его взгляде больше не было прежнего цинизма. — Это... предохранители. Чтобы система больше не давала сбоев. Глен переводил взгляд с одного на другого. Его шок постепенно сменялся пониманием. Он увидел заплаканные глаза Ло и ту необычную, мягкую решимость на лице Дилана. Глен был парнем простым, но не глупым — он почувствовал ту невероятную связь, которая теперь буквально светилась между ними двумя. — Вау... — Глен наконец-то выдохнул и поставил пиццу на стол. — Ладно. Я не буду спрашивать, откуда у вас такие финансы. Но выглядит это... чертовски круто. Луна и Солнце. Поэтично, блин. Он улыбнулся — на этот раз искренне и тепло, без капли насмешки. — Рад, что ты пришел в себя, Ло. А ты, Дилан... никогда бы не подумал, что ты такой романтик. «Скала» дала трещину? Дилан усмехнулся и посмотрел на Ло, который теперь тоже робко улыбался. — Нет, Глен. Скала просто оказалась живым человеком. А людям иногда нужно тепло. — Ну, раз так, — Глен хлопнул по коробке с пиццей, — живым людям нужно еще и углеводы! Давайте есть, пока это «солнце» на шее Ло не расплавило нам сыр в коробке. Ло тихо рассмеялся, и этот звук стал финальным аккордом их вчерашней драмы. Глен начал суетиться на кухне, гремя тарелками, а Дилан и Ло еще секунду постояли рядом, чувствуя, как кулоны на их груди мягко пульсируют теплом. Теперь их тайна была известна, но это больше не пугало. У них было их собственное «Затмение». И оно было прекрасным. Снова с нуля. Под светом их общей, обретенной гармонии. * Вечер в квартире наконец-то стал по-настоящему уютным. На столе дымилась пицца, Глен с энтузиазмом расправлялся со вторым куском, а Дилан и Ло сидели напротив друг друга. Свет от настольной лампы мягко падал на их лица, и два драгоценных символа на их шеях — Луна и Солнце — продолжали негромко сиять, словно подтверждая, что всё происходящее — не сон. Глен, прожевав, не выдержал и ткнул пальцем в сторону Ло. — Нет, серьезно, чувак. Рассказывай. Я до сих пор не верю. Ты и закрытый лондонский аукцион? Ты же обычно даже на распродажу в супермаркете опасаешься ходить, чтобы в толпе не затеряться! Ло неловко улыбнулся, вертя в руках корочку пиццы. Он бросил быстрый взгляд на Дилана, который замер с куском в руке, внимательно слушая. — Это было... странно, — начал Ло, его голос был тихим, но уверенным. — Я увидел этот кулон на сайте «Aeterna» еще месяц назад. Помнишь, Дилан, когда ты всю ночь сидел над тем сложным заказом и злился, что код «холодный»? Я тогда подумал, что тебе нужно что-то, что сделает этот холод... красивым. Спокойным. Дилан кивнул, не сводя с него глаз. — Я зарегистрировался под анонимным ID, — продолжал Ло, и его уши снова начали розоветь. — Торги начались в три часа ночи по нашему времени. Я сидел в темноте, с ноутбуком на коленях. Стартовая цена была... ну, скажем так, она была больше, чем мой бюджет на год. Глен присвистнул. — И откуда у тебя такие бабки, аскет ты наш? Ло замялся. — Ну... у меня были накопления. Плюс пара старых артефактов, которые я удачно реализовал коллекционерам через Клео. Я копил на... ну, на «черный день». А потом понял, что «черный день» — это когда Дилану плохо. И это важнее любых накоплений. Дилан сжал челюсти. Его сердце снова заныло от этой бесхитростной, абсолютной преданности. — В общем, когда цена поползла вверх, у меня руки дрожали так, что я по клавишам не попадал, — Ло слабо усмехнулся. — Там был какой-то тип из Дубая, он перебивал каждую мою ставку. Пять тысяч, десять, пятнадцать... Я уже думал — всё, конец. Но в последнюю секунду, когда оставалось три тика таймера, я просто вбил всё, что у меня было до последнего цента. Нажал «Enter» и закрыл глаза. — И? — Глен даже перестал жевать. — И наступила тишина, — Ло посмотрел на Дилана. — А потом на экране появилась надпись: «Лот №404 продан анонимному покупателю». Я сидел так до утра, не веря, что это произошло. А потом пришло подтверждение от курьерской службы. — Обалдеть... — выдохнул Глен. — Ты просто взял и переиграл миллионеров ради того, чтобы у этого ворчливого программиста на шее висела луна. — Это не просто луна, Глен, — тихо вставил Дилан. — Это его забота, материализованная в серебре. Ло смущенно опустил голову. — Клео помогла с доставкой и страховкой. Она единственный человек, который знал. Она сказала, что я сумасшедший. — Она была права, — Дилан дотянулся через стол и накрыл руку Ло своей ладонью. — Ты абсолютно, безнадежно сумасшедший. И это самое лучшее, что со мной случалось. Глен картинно вытер воображаемую слезу. — Так, ладно, хватит нежностей, а то у меня пицца сейчас сахаром покроется. Теперь ты, Дилан! Как ты выкупил «Сердце Светила»? Клео сказала, его вообще не планировали выставлять! Дилан усмехнулся, чувствуя, как кулон-солнце на шее Ло греет ему душу. — Скажем так, Глен... Когда продавцы увидели «Слезу Ночи» у меня на шее, они поняли, что я либо очень важная шишка, либо грабитель века. Но когда я выложил на стол всё, что копил на новый сервер и апгрейд системы за последние три года... Клео просто подмигнула менеджеру. Она знала, что Луна не может существовать без Солнца. — Вы два придурка, — заключил Глен, довольно откидываясь на спинку стула. — Два богатых, влюбленных придурка, которые вместо того, чтобы купить нормальную тачку или уехать в отпуск, обвешались ювелиркой ценой в бюджет маленькой страны. — Зато теперь у нас идеальный баланс, — Ло посмотрел на Дилана, и в его глазах больше не было тени «бас-барабана». — День и Ночь. — И пицца, — добавил Глен, потянувшись за очередным куском. — Не забывайте про пиццу. Без нее баланс не работает. Ло сидел за столом, механически пережевывая кусок пиццы, но его взгляд стал застывшим и далеким. Глен что-то весело рассказывал, размахивая руками, а Дилан внимательно наблюдал за Ло, чувствуя, как тот внезапно «выпал» из реальности. В голове Ло, словно через помехи старой рации, зазвучал голос Клео. Тот самый звонок три недели назад. Ночь. Три часа по местному времени. Темная комната, освещенная только холодным синим светом экрана ноутбука. * — Ло, ты с ума сошел? — голос Клео в динамике телефона звучал приглушенно, но в нем отчетливо слышалась паника. — Ты видел текущую ставку? Это безумие! Остановись, пока не поздно! Ло прижимал телефон плечом к уху, его пальцы судорожно бегали по тачпаду, обновляя страницу аукциона. На лбу выступила холодная испарина. — Я не могу, Клео... — прошептал он, и его голос сорвался. — Ты же видела его. Этот кулон... «Слеза Ночи». Он как застывшая тишина. Дилану нужна эта тишина. Ему нужно что-то, что будет сильнее этого чертового шума в его голове. — Ло, послушай меня внимательно, — Клео перешла на деловой, жесткий тон, пытаясь достучаться до его логики. — Твой анонимный противник — это серьезный фонд. Они не остановятся. Ты сейчас ставишь на кон всё. Все свои сбережения, всё, что ты выручил за артефакты... На что ты собираешься жить? На мандариновую кожуру? — Клео... — Ло зажмурился, когда на экране цифра снова прыгнула вверх, окрасившись в красный. Кто-то перебил его ставку на пять тысяч фунтов. — Ты не понимаешь. Дилан... он же как оголенный провод. Он всё время в напряжении. Он пытается быть «скалой», как велел его отец, и это его убивает. Я вижу, как он ломается. Если я не дам ему этот «якорь», он просто... он просто исчезнет в этом коде. В трубке наступила долгая пауза. Ло слышал, как Клео тяжело вздохнула на том конце провода. — Ты действительно его любишь, да? — тихо спросила она. — До такой степени, что готов остаться нищим ради куска серебра? Ло открыл глаза. На экране таймер начал обратный отсчет. 10 секунд. 9... — Это не кусок серебра, Клео. Это его право дышать. Если я могу купить ему хоть каплю покоя, я отдам за это даже свою жизнь. Не то что деньги. — Ладно... — голос Клео дрогнул. — Ставь. Я сейчас пришлю тебе код авторизации моего счета в магазине. Если твоих не хватит — бери мои. Я потом вычту из твоих будущих находок. Только не смей проигрывать этому мешку с деньгами из Лондона. Ло почувствовал, как к горлу подступил ком. — Клео... спасибо. — Не благодари. Просто... — она сделала паузу. — Пообещай мне, что когда он наденет его, ты скажешь ему правду. — Нет, — твердо отрезал Ло, вводя финальную, сокрушительную сумму. — Он никогда не должен знать цену. Он должен знать только, что это — его тишина. Палец Ло завис над кнопкой «Подтвердить». 3 секунды... 2... — Ло, нажимай! — крикнула Клео в трубку. Клик. * — Ло? Эй, Ло! Ты с нами? — Глен пощелкал пальцами перед его лицом. Ло вздрогнул и моргнул, возвращаясь в реальность. Он посмотрел на Глена, а затем перевел взгляд на Дилана. Тот смотрел на него с такой невыносимой нежностью и пониманием, что Ло стало жарко. Дилан знал. Теперь он знал всё. — Да... извини, — Ло неловко поправил очки. — Просто вспомнил, как Клео на меня орала по телефону. Она была уверена, что я разорюсь. Дилан медленно протянул руку и сжал ладонь Ло под столом. Его пальцы были теплыми и крепкими. — Она была неправа, Ло, — тихо сказал Дилан. — Ты не разорился. Ты инвестировал в самое ценное, что у нас есть. В нас. Ло почувствовал, как кулон-солнце на его шее пульсирует теплом, словно отвечая на слова Дилана. Тот звонок, та бессонная ночь, те безумные ставки — всё это теперь казалось таким мелким по сравнению с этим моментом. — Ладно, — Глен бодро хлопнул в ладоши, не замечая их переплетенных рук. — Кто хочет последний кусок пиццы? Ло, ты заработал его честным аукционным трудом! Ло рассмеялся, чувствуя, как последние капли напряжения исчезают. Цикл действительно замкнулся. Снова с нуля. Под светом их общего, самого дорогого в мире неба. Ужин подходил к концу. Коробка из-под пиццы опустела, а Глен, выпив залпом остатки газировки, наконец-то перестал тараторить о видеоиграх. В комнате воцарилась та самая мягкая, сонная атмосфера, которая бывает только после долгого и эмоционально тяжелого дня. Дилан чувствовал, как усталость — не физическая, а та, что копилась неделями в попытках «держать лицо» перед отцом и самим собой — окончательно наваливается на него. Но теперь это не была давящая тревога. Это было облегчение. Он посмотрел на Ло. Тот сидел совсем рядом, расслабленный, со светлым и спокойным взглядом. Кулон-солнце на его шее мягко поблескивал, отражая свет кухонной лампы. Дилан вспомнил цену его кулона, которую назвала Клео по секрету — одиннадцать тысяч сто десять рублей. Для кого-то это были просто цифры, но для Дилана это был символ того, что Ло готов был отдать последнее, лишь бы его «басисту» стало легче дышать. Не говоря ни слова, Дилан медленно наклонился вбок. Он почувствовал мягкую ткань мятной толстовки и тепло плеча Ло. Секунда колебания — и Дилан просто опустил голову Ло на плечо, закрывая глаза. Ло на мгновение замер, затаив дыхание. Он явно не ожидал такого прямого проявления нежности от обычно колючего и закрытого Дилана. Но уже через мгновение он расслабился, чуть приобнял Дилана за талию и слегка прижался щекой к его макушке. Кулоны — Солнце и Луна — тихо звякнули, соприкоснувшись. — Ты как, Дилан? — шепотом спросил Ло. — Тише... — пробормотал Дилан, не открывая глаз. — Просто дай мне так посидеть. Ритм... он теперь идеальный. Глен в этот момент замолчал на полуслове. Он сидел напротив, и его глаза за линзами очков округлились до размеров чайных блюдец. Его рука, застывшая с салфеткой, медленно опустилась под стол. «О боже, о боже, о боже», — пронеслось в голове Глена. — «Дилан. Тот самый Дилан-"я-каменный-остров", положил голову на плечо Ло. Это же контент десятилетия! Нет, это просто исторический момент!» Действуя максимально осторожно, Глен, не меняя выражения лица, нащупал в кармане штанов свой смартфон. Медленно, буквально по миллиметру, он выставил его из-за пустой коробки из-под пиццы, прикрывая корпус ладонью. Щёлк. Звука затвора не было — Глен давно выучил, что скрытая съемка требует тишины. На экране его телефона в высоком качестве запечатлелась эта невероятно уютная картина: закатное солнце, двое парней, прижавшихся друг к другу, и два сияющих кулона, которые казались магическими артефактами в этой простой студенческой кухне. Глен переключился на видео. Он снимал, как Ло нежно поглаживает Дилана по плечу, и как Дилан, вопреки всей своей напускной суровости, довольно выдыхает, окончательно расслабляясь в этих объятиях. «Я это никому не покажу... ну, может, только Клео», — подумал Глен, а на его губах расплылась хитрая, но по-доброму радостная улыбка. — «Или приберегу для шантажа, когда Дилан снова начнет ворчать из-за немытой посуды». А Дилан и Ло ничего не замечали. Для них в этот момент не существовало ни камер, ни Глена, ни всего остального мира. Было только тепло плеча, запах мяты и тихий шепот двух драгоценных камней, которые наконец-то нашли друг друга. Снова с нуля. И на этот раз — в полной тишине и покое.