Шоколадный мальборо

      Обычный день обычных людей. Проснуться, сходить в туалет, умыться, почистить зубы, приготовить завтрак, съесть завтрак, поехать на работу. Но однажды наступает момент, когда все меняется. Сначала исчезает завтрак − слишком долго готовить, слишком сложно, проще выпить кофе из бумажного стаканчика на бегу, между делами. Потом ты забываешь почистить зубы, думаешь никто не заметит, если ты один раз пропустишь, один раз превращается в два, два в три, три в неделю, потом в месяц. Потом ты перестаешь умываться, идешь в душ, только когда волосы уже грязными сосульками падают на лицо, а тело начнет отвратительно пахнуть.       Я не работал в офисе, я писал, не эту историю. Нет. Другую. Красивую. О гонщике, который попал в аварию и учился ходить заново, о преодолении себя. О том, как он учился принимать свою тьму. Потом я удалил все наброски. Все до одного. Но изначально я писал их в уютном кафе недалеко от нашей квартиры, там был приглушенный темными жалюзи свет, звучал мягкий лаунж и делали отличное кофе и десерты без сахара. Но я помню тот момент, когда впервые проснулся и не смог собраться пойти туда, остался дома открыл ноутбук. Написал несколько предложений. Тогда ещё было о чём писать. Но настал день, когда слова перестали складываться в предложения, предложения в тексты. Тогда я думал, что мне нужна пауза, что мне нужен перерыв, что это просто небольшой творческий кризис. А потом настал день, когда я проснулся и понял, что не могу встать с кровати.       Я хотел встать и не мог. Правда, хотел. И, правда, не мог. Тогда я просто лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как по шее скользит дыхание Юты. Внутри была пустота. Внутри была черная дыра, которая затягивала внутрь. Медленно. Постепенно. Неумолимо. В голове перетекали мысли. Медленно, тягуче словно патока. Они скользили, оставляя за собой липкий след. Мы тоже были липкими.       Я попробовал пошевелить пальцами ноги. Они отозвались. Но так медленно, как будто сигнал шел из другой галактики. Руки. Руки лежали вдоль тела, поднять их было сейчас равносильно тому, что сдвинуть планету с орбиты. Также нереально. Я даже не пытался это сделать. Просто лежал безвольной, тряпичной куклой.       А где-то за стеной раздавался звон посуды, шумел пылесос, работал телевизор. Где-то за стеной была чужая жизнь. Чужие голоса. До нас долетали обрывки фраз. Фразы летели из другого мира. Из мира, где люди встают по утрам, занимаются своими делами до того, как уйти на работу. Из мира, которому мы больше не принадлежали. Как элементы, которые оказались вне множества. По ошибке. Или специально.       − Утро. Надо встать. Надо вымыть голову. Надо умыться. Надо почистить зубы. Надо позавтракать. Надо. Так много надо, − еле слышно шепчет Юта и окидывает взглядом спальню. – У нас грязно. Убраться тоже надо.       Она переводит свои тусклые зеленые глаза на меня. Я их не вижу, но чувствую, что она смотрит. Смотрит, как моя грудь вздымается в тусклом свете, пробивающемся сквозь пыльные занавески. Считает мои вздохи: «Один, два, три». Странно, но такое ощущение, как будто во сне мы более живые, чем когда открываем глаза. Она смотрит на меня достаточно долго. А потом сдается и тоже закрывает глаза. Юта подползает ко мне. Прижимается холодными конечностями. Холодно снаружи. Холодно внутри. Просто холодно. Я знаю, я чувствую то же самое.       Я ждал, что она скажет что-то ещё. Она всегда была сильнее, чем я. Всегда заставляла встать, но сейчас она молчала и только сильнее прижималась, как будто, если отпустит, то я растворюсь. Мне казалось, что я слышу ее мысли в каждом выдохе, и они так похожи на мои собственные. Мысли о том, что мы никогда не встанет. О том, что это теперь и есть наша жизнь. Лежать, пока не сгнием.       В комнате пахло нами. Несвежим бельем. Пылью. Чем-то кислым. Может быть вчерашней едой, которою так никто и не убрал со стола, и она теперь, наверняка, испортилась. Может быть мусором, который опять так никто и не выкинул. Может быть нами потом, телом, которое давно существует отдельно от разума. Этот запах. Он уже не раздражал. Не вызывал желания открыть окно. Он был. Просто был. Как часть нас. Как доказательство, что мы еще не разложились окончательно, а только начали. Забавно.       Юта знает, что уже не уснет. Я тоже это знаю, что не усну, и она тоже. Юта знает, что нужно вставать, нужно жить, нужно работать. Я тоже это всё знаю. Всё понимаю. Мы оба знаем, что нужно поменять хотя бы чертово постельное белье. Оно несвежее. Но вместо этого она прижимается ко мне спиной. «Позже» − наверняка думает Юта. «Позже» − мысленно соглашаюсь с ней я.       Я проснулся, но глаза не открываются. Или это я не хочу их открывать? Открою. А что дальше? Что будет дальше? Что я увижу? Выцветшую картинку мира. Снова сквозь пелену. Снова сквозь эту чертову дымку. Как будто все ненастоящее, как будто все иллюзия. Я – иллюзия, Юта – иллюзия. Мы вместе две страшные иллюзии. Или искусство. Декаданс в его чистой форме. История распада.       Холодно. Почему нам постоянно холодно? Я чувствую ее продрогшие ноги на своих, ее холодные пальцы на своей груди. Нам правда холодно? Или это тоже иллюзия? Если правда, почему тогда тело всё ещё влажное от пота? Вот она преамбула кошмара, в который мы проваливаемся вместе. Страшно. Но я не знаю, чего боюсь. Кажется, я вообще уже давно ничего не знаю. И даже не понимаю, что должен знать. Тело Юты на кровати рядом, это единственное, что я чувствую реально. Все остальное неправда.       − Надо встать. Надо умыться. Надо почистить зубы. Надо приготовить завтрак. Нет, слишком сложно. Сначала кофе. Хочется курить. Черт, для этого нужно встать. Хотя бы открыть глаза, − бессвязно бормочу я.       Да, мы обещали друг другу и самим себе, что сегодня уберемся. Вымоем посуду. Вытряхнем пепел с пепельницы. Проветрим комнату. Вынесем мусор. Поменяем постельное белье. Потому что нужно. НУЖНО. Я это знаю, но вместо этого сильнее прижимаюсь к лежащей рядом со мной Юте.       Позже.       На столе стакан с недопитым кофе покрылся плесень. Ирония судьбы – с людьми также. Вроде только вчера был свежий, горячий, ароматный, готовый творить, готовый менять мир, а потом вдруг закрутился, замотался по делам, забегался, а когда наконец вспомнил перед тобой уже чашка, в которой на дрожащей плёнке выросла плесень. В душе тоже растет. Размножается спорами в сердце, в сознании.       В глубине комнаты стул, который слой за слоем оброс одеждой. Чистая. Грязная. Вперемешку. Выглядит весьма интересно, почти как инсталляция современного искусства "Давление современного мира на психику и его последствия". Можно выложить в инстаграм, чтобы среди миллионов постов с идеально убранными квартирами было что-то настоящее. Живое. Или наживое.       На тумбочке стояла кружка. Я помнил, что вчера (позавчера? Неделю назад?) пил из неё чай. Теперь там плавала густая серая плёнка. Я смотрел на нее и думал: «Надо вылить». Но рука не дотянулась. А сейчас жаль. Там живет новая жизнь. Более живая, чем мы сами. Разве мы боги, чтобы решать кому жить, а кому нет? Мы не можем решить это даже относительно себя.       На полу валялся использованный презерватив. Это гребаная шутка природы. Как в старой дворовой песенке, когда дед умер, а член продолжил стоять. Мы почти сдохли, серая кожа обтянула кости, круги под глазами завершают картину «Двое в квартире, нищета без собаки», но тело всё ещё иногда хочет быть в другом теле. Слиться. Почувствовать, что оно живое.       Полоска света протиснулась сквозь неплотно сдвинутые шторы. Подсветила летающую в комнате пыль. Будто одним своим существованием пыталась сказать: «Не стыдно? Должно быть стыдно. Грязь. В комнате грязь. Вы - грязь. У других такого нет». Плевать на других, мы – не другие. Мы такие. Вот. Настоящие. Пока живые. Лежим здесь.       И часы. Самое отвратительное это часы. Они не просто висят на стене. Нет. Оглушительно громко тикают. Они как метроном отбивают такт нашего дыхания. Нервного. Тяжелого в спертом воздухе комнаты. Они как метроном нашего взаимного разложения. Отмеряют время, когда двое лежат не в силах пошевелиться. Не в силах жить. И не в силах сдохнуть. Но самое страшное не в ударе стрелок, а в том, что между ними ничего. Тишина. Как будто все звуки утонули в вате сознания. Мы были мухами, застрявшими в этой вате.       Я знал, что она не встанет. Знал точно так же, как то, что не встану сам. Мы лежали, прижавшись друг к другу, и врали себе, что «позже» наступит. Но секундная стрелка бежала, отмеряя минуты, минуты отмеряли часы. Часы складывались в дни. И мы были все ещё здесь, все ещё в этой чертовой кровати, на грязных простынях, сплетясь в одну чудовищную гидру.       Сейчас сложно поверить, что когда-то утро в этой квартире пахло кофе. Что когда-то я вставал раньше, варил ей крепкий эспрессо в медной турке и приносил в постель в маленькой чашечке с блюдцем. Что когда-то мы смеялись. Строили планы − поехать вместе к морю, чтобы идти по берегу, пока вода касается ступней. Говорили о книгах, Юта любила Булгакова, а я Достоевского, мы мечтала написать свою. Говорили о картинах, которые нарисуем, что это будет что-то странное, обязательное цепляющее, что-то до чертиков честное.       Я помню, как она танцевала на улице под фальшивую мелодию уличного скрипача. Кружилась в голубом платье. Немного смешно, немного нелепо. Прохожие смотрели, а мне было ужасно неловко. Я злился, что она «не такая как все». А сейчас я бы все отдал, чтобы услышать эти фальшивые звуки и увидеть, как она танцует. Но мы оба лежим в этой квартире с затхлым воздухом.       Когда всё это кончилось? Когда?! КОГДА?!! Я не помню. Наверное, так и происходит самое страшное. Не взрыв. Не катастрофа. Просто однажды перестаешь варить кофе. Сейчас я даже не знаю, где та турка. Есть ли на кухне чистая чашка. Не завелась ли моль в кофейных зернах.       А когда-то… когда-то всё было по-другому… Когда-то был шоколадный мальборо.       Но даже тогда, когда мы лежали на кровати, не знали, что это только начало. Что дальше будет хуже. Что будет бутылка, пол, постель, запах от которого не отмыться (я бы, не задумываясь, продал душу, чтобы ты Юта никогда не помнила об этом). Что будут таблетки, которые сначала спасут, а потом добьют. Да, тогда мы ещё не знали. Мы просто лежали. И это было почти счастье. По сравнению с тем, что ждало впереди.       Тогда я ещё не знал, что однажды просто встать и выйти в другую комнату станет чем-то недостижимым. Что будут звезды, эти чертовы звезды и не будет выхода. Что будут ночи, когда единственное, на что я буду способен – это повернуть голову и посмотреть на неё. Что она будет смотреть в ответ, и в этом взгляде за бесконечной усталостью будет любовь.       Тогда мы ещё не знали, что будет впереди. И, наверное, это незнание, было единственным, что держало нас.