Шоколадный мальборо

      Люди любят героев. Люди любят подвиги. Перевел бабушку через дорогу, спас котёнка с дерева, поймал женщину с сумками у подъезда на льду − и ты уже герой. Но ведь героизм может быть и совсем крошечным, незаметным для остальных. Маленький подвиг в маленькой квартире.              В тот день я совершил свой чёртов марш-бросок. Тридцать четыре шага. От спальни через туалет на кухню. Сварить кофе. Хотя бы попытаться. Не для себя − я давно перестал чувствовать его вкус. Ещё одна субстанция. Сварить для неё. Наверное, слишком сильно хотел, чтобы было как раньше. Хотя бы это утро.              В мойке накренившейся Пизанской башней стояла посуда. Она была поросшая плесенью, как замок − плющом. Плющ цепкий: он цепляется за почти гладкие камни и тянется вверх к солнцу. Нормальные люди тоже, как плющ. Тянутся к свету, цепляются за жизнь. А я… я был всего-навсего плесенью на посуде. Паразит на остатках чужой заботы, чужой любви. Хотя нет − в плесени было слишком много живого. Во мне нет. Плесень хотя бы растет. Я только покрываюсь налетом.              А Юта? Юта… была здесь. Со мной. В этой квартире.              Я посмотрел на стол. Кожа коснулась шершавой липкой поверхности. Когда-то пролитое сладкое кофе высохло на нем. Раньше Юта любила гадать на кофе. Переворачивала чашечку вверх дном, пока гуща не оставит на белоснежном блюдце узор. А потом мы по очереди вглядывались в это пятно. В этих пятнах мы видели квартиру-студию, которая у нас непременно будет. Проигрыватель для пластинок. Мы мечтали, что будем слушать блюз семидесятых, самый грязный, самый честный. Думали, как она будет писать мир краской, я − словами. Видели свадьбу. Она хотела быть обязательно в черном. Потому что мы верили, что наша любовь победит любую смерть. А теперь мы сами ее звали. Очередной ночью, когда не могли уснуть.              Контейнеры с несъеденной едой стояли на столе. Крошки, капли, куски чего-то на столешнице. Вытереть их. Смахнуть все тряпкой. Оттереть так, чтобы столешница вновь блестела. Чтобы увидеть в отражении отполированной поверхности тех, в кого мы превратились. Но рука лишь безвольно скользнула по столу и упала. Пусть стоит. Когда-нибудь мы выкинем это. Когда-нибудь ототрем. Только жаль, что это «когда-нибудь» наступит.              Вместо этого наливаю воду из-под крана в грязную чашку. Вот он − привкус реальности. Холодные ржавые капли скользят по языку в горло, в пищевод, который сжимается спазмом.              Спазм.              Последнее время спазм — это наша жизнь.              Спазм − горло Юты сжимается в очередной панической атаке. Спазм − давление в груди, сердце бьется неровно, набирая обороты. Она пытается дышать. Вдох. Ещё один. Ещё один. Слишком часто. Как будто мы в банке, откуда начали откачивать кислород. И чем чаще она дышала, тем сильнее задыхалась. Спазм − и ее глаза, застывшие в ужасе. В такие моменты она моргала очень редко – боялась: если прикроет глаза, то умрет. Слезы скапливались, застилая пеленой когда-то яркую зелень. Спазм был частью её жизни. Частью её самой.              Когда я смотрел на нее в такие минуты, мне казалось, моё собственное сердце останавливалось. На секунду. Потом продолжало биться дальше. Зачем – не знаю.              Потом, когда в нашей жизни появятся таблетки, спазм станет частью моего возвращения. Когда звезды, которые ещё совсем недавно были так близко, что, казалось, стоит протянуть руку − и можно будет забрать одну с собой, начинали отдаляться. Они постепенно превращались в молочную пену, сквозь которую проступала эта уродливая реальность. Реальность, где мы сидим на грязном полу квартиры и даже не можем встать. Хотя совсем недавно летали.              Спазм − желудок сжимался, пытаясь избавиться от токсинов. Черт, гребаное тело − жизнь была токсичнее этих таблеток, но оно не пыталось избавиться от этой реальности.              Турка… Я хотел найти турку.              Бросаю взгляд на плиту. Там что-то когда-то варилось. Что-то убежало. Не до конца. Вместо этого высохло. Превратилось в руины кулинарного шедевра. Мы тоже пытались убежать. От боли, которая нигде и везде одновременно. От пустоты, которая идет не извне, а изнутри, отделяя тебя от реальности. От тишины внутри, которая становится пугающей. Она звучит как Lustmord − глубокие печальные ноты, скрежет ногтями по стеклу, шорох ткани по стенам, когда обессиленно оседаешь вниз, клацанье зубов депрессии на твоей шее. Ужас, но совсем не тот, который вам показывают на экране. А тот, который идет из глубины. Когда клетки внутри тебя распадаются. Когда ты становишься продуктом их распада.              Но, как и тому, что на плите, убежать не получилось. Мы тоже прилипли к квартире. К таблеткам. К друг другу.              Рядом с плитой лежит брошенная когда-то турка. Медь стала зеркалом. Вот он теперь. Новый я. Болезненно заостренные черты лица (черт, когда мы последний раз нормально ели? Сколько эта еда стоит здесь? Разве люди могут не есть? Или мы едим? Но когда? Почему я ничего не помню?). Слишком бледные для живого человека губы. Потрескавшиеся. Скоро лопнут до крови. Интересно, это будет фибринолиз? Как у мертвых? Синяки под глазами. Или трупные пятна. Или… я всё ещё жив?              Я не узнавал себя. Это был кто-то другой. Тот, кого я не знал и не звал в гости.              Вот она, турка. Стоит на подоконнике рядом с переполненной пепельницей. Окурки на окне, на полу − в банке им стало слишком тесно. Они появлялись слой за слоем. Как создаются картины, когда краски не смешиваются, а накладываются одна на другую, пока не получится нужный цвет. Так создавалась и наша картина. Где-то в глубине, где мы были в начале, был шоколадный мальборо. А теперь… теперь какие-то дешевые сигареты с идиотской картинкой, предупреждающей об импотенции. Лучше бы предупреждали о жизни, когда такие сигареты кажутся выходом.              Турка заросла светлой плесенью. Мягкой, с черными точками-вкраплениями. Она обволокла стенки. Споры. Плесень размножается спорами. Может, так и происходит депрессия? Ты просто вдохнул воздух с ними, а они проросли у тебя под кожей. Через центральную нервную систему прямиком в мозг. А потом один поцелуй − и вот уже лежите вдвоём. В самом эпицентре распада. Квартиры, жизней, личностей.              Наверное, это я заразил тебя, Юта. Наверное, это передалось тебе от меня. Как грипп. Как ОРВИ. Как ВИЧ. Но я не мог не трогать тебя. Не мог не прикасаться. Не целовать. Не быть рядом. А теперь я заразил тебя собой. Своей болью. Своими искореженными чувствами. Прогнившими мыслями. Меня нужно было раньше посадить в камеру. Как особого опасного распространителя этого вируса. Тогда, может, у тебя было бы все по-другому. Может, ты не умирала бы здесь каждую минуту. Со мной.              Прости меня, Юта. Прости. Я устал. Я так устал.              Слова упали в пустоту. Их там никто не слышал. Даже я сам.              Я опустился на пол. Прямо туда в эти окурки. На это маленькое дно. В нашу естественную среду обитания уродов. Тогда мне казалось, что сидеть вот так, среди окурков, — это дно. Тогда я не знал, что однажды это будет не самым худшим. Не самым грязным. Не самым мерзким.              Я тогда вообще многого не знал.              Я облокотился на старый, когда-то белый радиатор. С него теперь сползала краска, обнажая суть. Ржавчину. Я тоже проржавел, Юта. Но ещё есть время до того, как польется вода. Голова упала на подоконник. Ноги отказывались вставать. Тело отказывалось шевелится. Я так и сидел, держа в руках турку, пока глаза не закрылись.              Я не знаю, сколько времени просидел так, прежде чем пришла Юта. Я не открывал глаза, но слышал ее шаги. Скрип пола. Потом дыхание − глубокий вдох, рваный выдох. Потом тепло − она опустилась рядом. Плечо коснулось плеча. Голова легла мне на плечо. Сальные волосы свесились закрыли лицо Юты.              От нее пахло потом, подушкой и чем-то кислым. От меня – так же. Наш запах смешивался с запахом комнаты. Душный, давящий, он всегда был третьим в нашей истории о любви. Я не знаю, сколько времени мы сидели так, прежде чем голос Юты − чуть хриплый от сигарет и долгого молчания − отразился от стен, в которых мы себя похоронили заживо.              Одна фраза. Три слова.              − Тео, ты помнишь?               Я помнил… Я всё помнил.              В тот день мы зашли ко мне в гости. Я уже не помню повод. Впрочем, это уже и так важно. Мы были молоды. Мы были до чертиков влюблены. Этого достаточно, чтобы однажды Юта оказалась в моей квартире и задержалась до позднего вечера.              Важно другое: тогда она стояла в дверях, облокотившись на стену. В широких льняных брюках, простой белой рубашке, босиком. Она казалась картиной джапанди − идеально вписавшейся в мой мир. Наверное, она и правда была картиной, пока кто-то не сжалился над Пигмалионом двадцать первого века и не вдохнул в неё жизнь.              – Тео, мне пора, – улыбнулась она.              А я стоял, завороженно глядя на неё, и не понимал ни слова. В ее глазах было огромное зелёное поле. Я заблудился в нем − и не хотел искать дорогу назад. Тогда мы ещё не знали, что вместо всех дорог выберем грязную квартиру. И кровать. И все же будем вместе.              – Останься, − наконец выдохнул я, хотя хотелось кричать «Здесь. Со мной. Навсегда. Я буду тебя любить так как никто и никогда». Продолжил: – Со мной… на эту ночь, пожалуйста.              А теперь… теперь вселенная услышала то самое чистое желание – остаться здесь с ней навсегда. Теперь мы месяцами не выходим на улицу. Потому что слишком тяжело. Потому что нет сил. Я обещал любить ее так, как никто не сможет. Я сдержал слово. Так убого, что вряд кто-то смог бы сильнее.              – Тео, у меня нет с собой пижамы, зубной щётки, мне утром на пары, – качала головой она, улыбаясь.              – Это неважно. Я дам футболку, можешь взять мою щётку, хочешь, сбегаю в круглосуточный?              Я подошёл, обнял её за талию − чтобы если она растает, я успел почувствовать.              − Не нужно новой, твоей достаточно.              Сейчас мы сидели на полу грязной кухни с закрытыми глазами, и я снова и снова прокручиваю этот момент. Здорово было бы иметь воспоминатор, который показал бы любимые сцены из жизни. Я бы зациклил тот миг до бесконечности: как она кивает, соглашаясь остаться, как я подхватываю ее и кружу в восторге.              Сейчас мы даже не можем просто встать.              А тогда, после той ночи, я проснулся, когда первые лучи солнца пробежали по подоконнику. Тогда на подоконнике ещё жил цветок, а не переполненная пепельница. Юта подарила его на какой-то праздник и предложила назвать Кюри. А потом всегда спрашивала, как поживает ее наследие. Я хорошо заботился о нем: поливал, покупал удобрения, даже пересадил.              Теперь Кюри мертв. Иронично.              Я проснулся, когда она ещё спала. Лицо было спокойное, умиротворенное и бесконечно красивое. Губы чуть приоткрыты, волосы разметались по подушке. Набор клишированных фраз – но все, что казалось таким скучным и банальным в книгах, вдруг стало до чертиков важных. Она, спящая спокойным сном, была до чертиков важной.              Сколько времени она уже не спала так? Не ворочалась на границе реальности и сна? А спала − тихо, спокойно, как другие люди? Сколько?!              Я смотрел долго – казалось, времени не хватит насмотреться. Хотелось вырезать её в монументе. Увековечить в каждой картине. Написать о ней в каждом романе. Чтобы помнить, как она спит.              Я решил следовать клише до конца. Она просыпается утром − или я бужу ее поцелуем в плечо − а перед ней в белой чашке на белом блюдце кофе. Не растворимый. Настоящий. Сваренный в медной турке. Я встал, натянул штаны и пошёл на кухню. Тогда это было очень просто.              Достал турку − медную, блестящую, отполированную. Достал зерна − смесь арабики и робусты, средней прожарки, мелкого помола. Кофе с характером. С горчинкой. С древесными нотками. Раньше я всегда варил отличный кофе. Но в тот раз перенервничал, переварил. Оно вышло насыщенно-черным, горьким, густым, тягучим. Но я, до безобразия счастливый, гордо нес в спальню заветную чашку.              Юта открыла глаза, когда я сел рядом.              − Так банально, как будто я проснулась в мелодраме, − она потянулась и поцеловала меня в уголок губ. − Но знаешь, мне нравится. Пусть это будет красивая история о любви с красивыми нами. С кофе в постель.              − Именно, − я поцеловал ее в ответ. − Пусть будет мелодрама. Драму, экшен, хоть депрессивный триллер − мы напишем и нарисуем, а потом вернемся в свою историю. Пусть она будет банальной, зато мы − оригинальные.              Она присела, облокотившись на подушки, взяла чашку. Её глаза улыбались мне из-за ободка. Она сделала глоток и сморщила нос − ей шёл сморщенный нос.              − Как тебе? – спросил я.              − Отвратительно, − рассмеялась она. Я потянулся забрать чашку, но она убрала ее и сказала: − Мне нравится. Он как крепкие сигареты: горькие, ударяют в голову, хочется закашляться, но есть какой-то шарм. Попробуешь?              Она протянула мне кофе. Я сделал глоток. Переваренное, густое, горькое − но в нём действительно что-то было. Как будто читаешь Достоевского, только в мире кофе. Где идиот — это я, преступление – пить такое по утрам, а наказание – слишком долго не видеть ее улыбку за чашкой. Мы пили по очереди, передавая чашку друг другу – так же, как обычно курили одну сигарету на двоих. Чтобы, когда передаешь, оставался вкус губ.              Когда чашка опустела, Юта аккуратно перевернула ее вверх дном на блюдце. Мы ждали, пока осадок сложится в рисунок, который предскажет будущее. Только кофе не знал, каким жестоким будет это будущее. В какого мы превратимся с девушкой, которая смеялась на кровати в моей футболке, гадая на гуще.              Но тогда мы ждали. Юта напевала немного измененную песню «Кофейни», мимо нот − но мне было плевать. Ведь это была она. Такая живая, такая прекрасная в моей спальни с моим кофе. Звучал ее голос:       

Мы, дети уличных кофеен,      

Сидим, нахохлившись вдвоем,

Считаем мелочь, как умеем,

И зерна черные жуем.      

Мой друг прослыл Хемингуэем,

Он тоже жуткий кофеман.      

И, прислонившись к батарее,

Он пишет уличный роман.

             Сейчас ее голос звучит редко. Хриплый от сигарет и долгого молчания. Короткие фразы. И так хочется закричать: «Спой! Спой для меня. Мимо нот, фальшиво − но чтобы это было как раньше!» Но я даже не могу закричать. Даже на крик нет сил. Я кричу − но кричу в себя.              А в то утро мы вглядывались в кофейный узор.              − Что ты тут видишь? – спросила она меня, замирая в предвкушении.              − Не знаю. Лужу? – ухмыльнулся я, глядя на неё. Тогда мне всё казалось лужами. Потому что рядом была она − океан.              − Лужу? Ты серьезно?! – Юта рассмеялась, запрокидывая голову. – Здесь часы, они будут отсчитывать время, когда мы вместе и счастливы.              Мы не знали, что эти лужи станут лейтмотивом этой истории. Что океан высохнет, а лужи останутся. Что они станут частью нашего мира. Что однажды мы просто перешагнем через них, чтобы упасть на ту же самую кровать − только белье будет пахнуть не свежестью и духами, а разложением. И часы будут отсчитывать не время счастья, а время, за мы из прежних стали вот этим. Жалким подобием себя прошлых. Будут отсчитывать время, когда мы зависли над пропастью, и только какая-то нить ещё держала нас.              Но тогда она отставила чашку на тумбочку, вылезла из-под одеяла, обняла меня за плечи и утащила на кровать. Мы улыбались, целовались, касались друг друга..              − Обещай, что мы всегда будем вместе, как сейчас? – горели ее глаза, пока мои руки скользили по ее телу.              −Обещаю.              Тогда наши глаза горели. Теперь мы едва тлеем.              Я открыл глаза. Юта сидела рядом, все так же прижимаясь плечом. Турка все ещё была в моей руке.