Спальный район

Челябинск, Металлургический район, 20:47 Фэнг ненавидел этот день с самого утра. Всё пошло не так, как только он переступил порог шиномонтажа. Сначала отказал компрессор — старый, ещё советских времён, он задышал, закашлялся и умер с таким звуком, будто кто-то перерезал горло пылесосу. Булл полчаса пинал его ногой, потом плюнул, сказал «вызову другого мастера» и ушёл пить чай, оставив Фэнга одного с тремя колёсами, которые нужно было менять вручную. Потом приехал клиент на «Приоре» с колесом, которое держалось на честном слове и молитвах. Фэнг поднял машину на домкрате, снял колесо, и в этот момент домкрат просел. Машина рухнула вниз с глухим металлическим стуком, который отдался в позвоночнике. Фэнг едва успел отдёрнуть руку. Если бы просело на секунду раньше — он бы сейчас лежал с переломанными пальцами и объяснял Буллу, почему не сможет работать. Булл, услышав грохот, выскочил из закутка, выпучил глаза, но, увидев, что всё обошлось, только махнул рукой: — Осторожнее, Фэнг! Машина денег стоит! Поцарапаешь — сам платить будешь! Ни слова про то, что Фэнг мог покалечиться. Только про машину. Фэнг выпрямился, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и почувствовал, как в груди разрастается тяжёлый, горячий ком. Он не злился — злость была бы слишком простой. Это было что-то другое. Усталость, которая въелась в кости. Ощущение, что ты работаешь как лошадь, а тебя даже лошадью не считают — так, тягловой силой, которую можно заменить в любой момент. Клиент, увидев, что машина не пострадала, начал ныть про цену: — Слушай, мужик, а нельзя дешевле? Тут же просто колесо поменять, чего вы такие дорогие? Фэнг посмотрел на него. На потрёпанную куртку. На дешёвый одеколон, которым тот пытался перебить запах перегара. На пальцы, унизанные золотыми перстнями, которые стоили больше, чем вся машина. — Нельзя, — сказал Фэнг. — Ну почему? — не унимался клиент. — Вы же тут... — Потому что я чуть руку не сломал, меняя твоё ебучее колесо, — спокойно ответил Фэнг. — Потому что компрессор сломался, и я накачивал шины вручную. Потому что у меня уже два часа пересменка, а я всё ещё здесь. Плати, сколько сказали, и езжай. Клиент открыл рот, потом закрыл, достал деньги и убрался. Булл выглянул снова: — Ты чего с клиентом так? Он же жаловаться пойдёт. — Пойдёт — не пойдёт, — ответил Фэнг. — Всё, я ушёл. — Да подожди, тут ещё... — Завтра, — отрезал Фэнг. Он снял перчатки, бросил их на верстак, взял куртку и вышел, не оглядываясь.

---

На улице было темно, холодно и сыро. Ветер гнал по асфальту мокрые листья, которые прилипали к тротуару, как мокрые тряпки. Фэнг закурил, глубоко затянулся и пошёл к остановке. Он шёл и чувствовал, как внутри всё кипит. Это было не на него похоже. Обычно Фэнг спокоен, как удав в террариуме, который знает, что корм принесут в своё время и не раньше. Но сегодня что-то сломалось. Может, компрессор. Может, домкрат. Может, Булл со своими баранками и пустыми обещаниями. Может, всё сразу. Он вышел на остановку, сел на скамейку и уставился в темноту. Автобус должен быть через десять минут. Десять минут — это много. Десять минут — это как раз столько, чтобы прокрутить в голове весь день, найти виноватых, накрутить себя до состояния, когда хочется либо напиться, либо разбить что-нибудь. Фэнг не пил. И не бил. Он просто сидел и курил, сжимая зубы так, что челюсть болела. Автобус пришёл. Триста сорок девятый, ночной рейс. Фэнг зашёл, кинул мелочь водителю, сел на своё обычное место у окна. Ехали молча. Пассажиров было мало — женщина с сумками, парень в наушниках, старушка с авоськой. Все уставшие, все хотят домой, всем плевать друг на друга. Фэнг смотрел в окно. За стеклом проплывали серые дома, редкие фонари, рекламные щиты с надписями «Салон сотовой связи» и «Ремонт обуви». Город казался декорацией — ненастоящим, плоским, как картон. Он вышел на Северном проезде и пошёл к дому. Ноги несли его сами. Он не думал о том, куда идти, что делать, кого увидит. Просто шёл, потому что надо было куда-то деть эту тяжесть в груди, которая не давала дышать полной грудью.

---

Квартира встретила его тишиной. Биби, видимо, ушла на ночную смену. Леон был у друга — оставлял записку на кухонном столе, под кружкой: «Я у Пашки, уроки сделал, приду в десять». Фэнг прочитал, кивнул сам себе и прошёл в комнату. Эдгар сидел на диване, поджав ноги, и читал книгу. Старую, потрёпанную, которую он нашёл где-то в шкафу — детектив с пожелтевшими страницами и запахом нафталина. Увидев Фэнга, он поднял голову: — Ты рано. — Булл отпустил, — буркнул Фэнг, снимая куртку. — Что-то случилось? — Всё случилось. Фэнг бросил куртку на спинку стула, подошёл к окну, открыл форточку. Холодный воздух ворвался в комнату, и Эдгар поёжился, но ничего не сказал. — Компрессор сдох, — начал Фэнг, не оборачиваясь. — Домкрат просел, чуть руку не отдавило. Клиент ныл про цену. Булл премию отменил. День как день. Голос звучал ровно, но в этой ровности было что-то опасное — как у реки, которая кажется спокойной, но под поверхностью бьёт такое течение, что утащит на дно. Эдгар закрыл книгу. — Ты злишься, — сказал он. — Не злюсь. — Злишься. Я вижу. Фэнг резко обернулся. Эдгар смотрел на него спокойно, без страха, и это почему-то разозлило ещё больше. — И что с того? — спросил Фэнг. — Злюсь. Имею право. — Имеешь, — кивнул Эдгар. — Только не на меня. — Я и не на тебя. — А на кого? Фэнг открыл рот, чтобы ответить, и не нашёл слов. На кого он злился? На Булла? На клиента? На компрессор, который проработал тридцать лет и сдох именно сегодня? На город, на холод, на то, что зарплата маленькая, а цены большие, на то, что он, Фэнг, в двадцать семь лет снимает угол в хрущёвке и меняет колёса за копейки? Злился на всё. На мир. На себя. — Неважно, — сказал он. Он отвернулся к окну, упёрся руками в подоконник, сжал пальцы так, что побелели костяшки. Дышал тяжело, через раз, чувствуя, как напряжение пульсирует в висках. — Фэнг, — услышал он голос Эдгара. — Отстань, — бросил он через плечо. — Не отстану. — Сказал же — отстань. — А я сказал — не отстану. Фэнг почувствовал, как что-то коснулось его спины. Сначала он подумал, что показалось. Потом — ещё раз. Рука. Эдгар положил ладонь ему на лопатку, между лопаток, туда, где обычно сидит усталость. — Убери, — глухо сказал Фэнг. — Нет. — Эдгар. — Что Эдгар? — голос был тихим, спокойным, без вызова. — Ты весь день работал. Ты устал. Ты злишься. Это нормально. Не надо это держать в себе. — Я не держу. — Держишь. Я вижу. Рука на спине не двигалась. Она просто лежала, тёплая, через тонкую ткань футболки. И почему-то от этого тепла напряжение, которое копилось весь день, начало ослабевать. Не уходить — ослабевать, как верёвка, которую потихоньку распускают. — Зачем ты это делаешь? — спросил Фэнг, не оборачиваясь. — Что? — Лезешь. — Ты разрешил, — просто ответил Эдгар. — Ты сказал: оставайся. Вот я остался. И теперь я здесь. И я вижу, что тебе плохо. И я не могу сделать вид, что не вижу. Фэнг зажмурился. Внутри всё клокотало. Он ненавидел эту нежность. Ненавидел, когда к нему прикасались, когда его жалели, когда пытались залезть в душу. Он всегда справлялся сам. Всегда. С детства, когда остался один, когда работал на трёх работах, когда спал на вокзалах, когда ел раз в день. Он справлялся. И не нуждался в том, чтобы кто-то гладил его по спине и говорил, что всё будет хорошо. Но сейчас, в этой комнате, в этом городе, в этот день, когда всё пошло не так, — сейчас почему-то хотелось не справляться. — Эдгар, — сказал он. — М? — Если ты сейчас не уберёшь руку, я не знаю, что сделаю. — Что-нибудь хорошее? — в голосе Эдгара мелькнула тень усмешки. — Или плохое. — Рискни. Фэнг развернулся. Он не знал, что собирается делать. Ударить? Оттолкнуть? Убежать? Но когда он увидел лицо Эдгара — спокойное, с этими тёмными глазами, которые смотрели без страха, с лёгкой улыбкой в уголках губ, — всё внутри перевернулось. Он схватил Эдгара за плечи. Сильно, почти грубо. Пальцы впились в ткань футболки, в худые плечи под ней. Эдгар вздрогнул, но не отшатнулся. — Смотри, — сказал Фэнг хрипло. — Я сейчас не в себе. — Я вижу. — Я могу сделать больно. — Не сделаешь. — Откуда ты знаешь? — Ты не такой, — Эдгар поднял руку и коснулся пальцами щеки Фэнга. — Ты добрый. Злой, уставший, но добрый. Ты не сделаешь больно. Это было последней каплей. Фэнг притянул его к себе и поцеловал. Поцелуй получился жёстким — не нежным, не романтичным. В нём была вся злость этого дня, вся усталость, всё отчаяние. Фэнг сжимал плечи Эдгара так, что, наверное, оставлял синяки, и целовал так, будто пытался выпить его дыхание. Язык ворвался в рот Эдгара без спроса, грубо, требуя подчинения, и Эдгар не сопротивлялся — наоборот, ответил, позволил, впустил. На секунду он замер — от неожиданности или от страха, Фэнг не понял. Но потом его руки скользнули по спине Фэнга, обхватили, прижали ближе, и он ответил. Не так жёстко — мягче, медленнее. Как будто пытался погасить пожар не водой, а одеялом, укрывая, придавливая, заставляя замедлиться. Фэнг отстранился, тяжело дыша. — Ты... — начал он. — Я, — сказал Эдгар. Губы его припухли, глаза блестели. — Ты хотел что-то плохое? — Я не знаю, что я хотел. — А теперь знаешь? Фэнг посмотрел на него. В комнате было темно, только свет из окна — жёлтый, от фонаря на улице — падал на лицо Эдгара, делая его почти нереальным. Бледная кожа, тёмные круги под глазами, впалые щёки — и эти губы, которые всё ещё помнили его. — Нет, — сказал Фэнг. — Не знаю. — Тогда давай узнаем, — предложил Эдгар, и в его голосе не было ни капли сомнения.

---

Они переместились на диван, потому что раскладушка была слишком узкой, а диван — старым, скрипучим, но родным. Фэнг сидел на краю, Эдгар рядом, и между ними было расстояние в ладонь, которое они не решались сократить. Неловкость, возникшая после поцелуя, висела в воздухе, как туман над болотом, — густая, липкая, непонятная. — Фэнг, — сказал Эдгар. — М? — Ты передумал? — Нет. Просто... — Фэнг потёр лицо руками. — Я не умею. — Чего? — Ну... — он не нашёл слова. — Нежности. Эдгар усмехнулся — не насмешливо, скорее удивлённо. — А кто сказал, что это должна быть нежность? — А что же? — Я не знаю. Всё, что будет. Просто... будь собой. Фэнг посмотрел на него. Эдгар сидел, поджав ноги, в своей растянутой футболке и старых джинсах, и выглядел таким хрупким, таким ненастоящим в этом полумраке, что у Фэнга сжалось сердце. Он протянул руку и коснулся лица Эдгара. Пальцы скользнули по скуле, по щеке, по губе, которую он только что целовал. — Ты... — сказал он тихо. — Ты как щенок. Худой, грязный, больной. А я тебя подобрал, а теперь... — А теперь что? — А теперь я хочу тебя, — выдохнул Фэнг. — И сам не понимаю, почему. Эдгар наклонил голову, касаясь щекой его ладони. — Не надо понимать, — сказал он. — Просто будь.

---

Фэнг потянул футболку Эдгара вверх. Тот поднял руки, помогая, и на секунду комната исчезла за тканью. Когда футболка упала на пол, Фэнг увидел тело. Он видел его и раньше — мельком, когда Эдгар мылся или переодевался. Но сейчас, в этом свете, при этой близости, всё выглядело иначе. Худой. Слишком худой. Рёбра проступают под кожей, ключицы торчат, как крылья спереди. На боку — старый шрам, белый, в несколько сантиметров. На рёбрах — синяки, уже жёлтые, заживающие. На запястьях — следы пальцев, которые Фэнг видел в первый день и которые теперь не хотел замечать. Эдгар заметил его взгляд и напрягся. — Не смотри, — сказал он глухо. — Не могу не смотреть, — ответил Фэнг. Он провёл пальцами по шраму, лёгкими, почти невесомыми. — Больно было? — Да. — А сейчас? — Не больно. Фэнг наклонился и поцеловал шрам. Просто, без выдумки, губами в белую полоску на коже. Эдгар вздрогнул, выдохнул что-то неслышное. — Зачем? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Фэнг. — Хочу, чтобы тебе было хорошо. Давно хочу, кажется. Фэнг снял свою футболку. Эдгар смотрел на него — на широкие плечи, на руки, накачанные работой, на татуировку на предплечье — иероглиф, который он не понимал, но который выглядел красиво. — Что это значит? — спросил он, касаясь пальцами чернил. — «Справлюсь», — ответил Фэнг. — Справляешься? — Пока да. Они смотрели друг на друга. В темноте комнаты, при тусклом свете фонаря, оба были неидеальными — шрамы, синяки, усталость. Но сейчас это не имело значения. Эдгар потянул Фэнга к себе, и они упали на диван вместе. Тот жалобно скрипнул, как будто обиделся, что на него свалили двоих, но выдержал — в конце концов, это был не первый раз, когда на нём лежали двое. Поцелуй начался медленно. Эдгар водил губами по щеке Фэнга, по шее, по ключице, оставляя влажные дорожки, которые холодили на воздухе. Фэнг терпел секунд тридцать, потом не выдержал, перевернул их, навис сверху. Диван скрипнул громче, как будто предупреждая. — Фэнг, — выдохнул Эдгар. — М? — Не сдерживайся. — А если будет больно? — Не будет. — Откуда ты знаешь? Эдгар улыбнулся — впервые за всё время, что Фэнг его знал, по-настоящему, без горечи, без тоски. Просто улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, отчего у Фэнга перехватило дыхание. — Потому что это ты, — сказал Эдгар.

---

Фэнг наклонился, впился поцелуем в его шею — не нежно, почти зверино. Зубы царапнули кожу, язык прошёлся по следу, сглаживая, успокаивая. Эдгар вскрикнул, но не от боли — от неожиданности, и это «почти больно» запульсировало где-то глубоко, отзываясь в паху. Он схватил Эдгара за запястья, сжал — крепко, но не до боли, и завёл их над головой. Эдгар дёрнулся, проверяя хватку, и не смог освободиться. Его глаза расширились — в них мелькнуло удивление, смешанное с чем-то более тёмным, более жадным. Он снова дёрнулся — на этот раз сильнее, с вызовом. Фэнг сжал пальцы, придавливая его руки к подушке, и Эдгар выдохнул — шумно, с присвистом, и в этом выдохе было не разочарование, а что-то совсем другое. Возбуждение. — Нравится? — спросил Фэнг, нависая над ним. — Не знаю, — выдохнул Эдгар. — Проверь. Фэнг прижал его запястья к подушке одной рукой, а второй провёл по телу — от груди до пояса джинсов, медленно, нарочито неспешно. Ногтями — не сильно, но ощутимо — прошёлся по животу, обводя выступающее пузико, задержался на соске, сжал, скрутил. Эдгар выгнулся, подаваясь навстречу, и диван под ними заскрипел — долго, протяжно, как будто жаловался на старость и непомерную нагрузку. — Твой диван, — прошептал Эдгар. — Он сейчас развалится. — Пусть, — ответил Фэнг, расстёгивая его джинсы. — Новый купим. Когда разбогатеем. — Мы никогда не разбогатеем, — Эдгар усмехнулся, но усмешка сбилась на вздох, когда пальцы Фэнга скользнули под ткань, обхватили его — уже твёрдого, готового. — Значит, будем спать на полу, — Фэнг наклонился, куснул его нижнюю губу — сильно, до солоноватого привкуса крови. — Вдвоём. Не замёрзнем. Он сжал руку на члене Эдгара — ритмично, в такт словам, и Эдгар застонал, запрокидывая голову, открывая шею для новых укусов. Фэнг не заставил себя ждать — губы впились в кадык, в яремную ямку, в ключицу, оставляя влажные, краснеющие следы. — Фэнг, — выдохнул Эдгар. — Если ты сейчас не... я... — Что — ты? Фэнг отпустил его запястья, но Эдгар не убрал руки — оставил их над головой, как будто невидимые наручники всё ещё держали его. Фэнг стянул с него джинсы вместе с бельём — одним рывком, грубо, не церемонясь. Ткань зашуршала, пуговица звякнула об пол, и Эдгар остался совершенно обнажённым — бледный, стройный, с жёлтыми синяками на рёбрах, с заживающими следами чужих пальцев на запястьях. Фэнг смотрел на него. Сверху вниз. Как хищник на добычу, которая сама пришла и легла у алтаря. — Ты уверен? — спросил Фэнг, нависая над ним. В голосе — последняя попытка остановиться. — Да, — Эдгар смотрел на него снизу вверх, и в его глазах не было страха. Только желание. И доверие. Полное, безоговорочное, страшное в своей абсолютности. — Действуй.

---

Фэнг выпрямился, стянул с себя джинсы вместе с боксерами — быстро, нетерпеливо. Эдгар смотрел на него — на твёрдый член, на широкие бёдра, на напряжённые мышцы живота — и облизнул губы. — Повернись, — хрипло сказал Фэнг. — На живот. Эдгар послушался. Перевернулся, уткнулся лицом в подушку, подтянул колени, приподнимая бёдра. Диван скрипнул, принимая новую позу. Фэнг смотрел на него — на узкую спину, на выступающие позвонки, на бледные ягодицы, на тёмную ложбинку между ними. На синяки на запястьях, которые он сам добавит к тем, что уже есть. Он наклонился, провёл языком по позвоночнику — от поясницы до шеи, медленно, смакуя. Эдгар вздрогнул, выгнулся, пальцы вцепились в наволочку. — Фэнг... — Не торопись. Он спустился ниже, раздвинул ягодицы руками, и Эдгар замер — весь, каждой клеткой. Фэнг лизнул — туда, в самое чувствительное место, влажно, горячо, и Эдгар вскрикнул, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить звук. Язык скользил по сжатому колечку мышц, надавливал, обводил по кругу, заставляя Эдгара выгибаться и стонать всё громче. Диван под ними скрипел в такт каждому движению. — Хватит, — выдохнул Эдгар. — Пожалуйста. Хватит. — Чего ты хочешь? — Тебя. Внутри. Фэнг выпрямился. Слюна на губах блестела в свете фонаря. Он перевернул Эдгара на спину — резко, не спрашивая. Эдгар смотрел на него снизу — раскрасневшийся, с припухшими губами, с глазами, в которых стояла влага. — Хочешь? — снова спросил Фэнг, нависая над ним. — Хочу, — ответил Эдгар. — Всё, что ты дашь. Фэнг взял его за бёдра, приподнял, закинул его ноги себе на плечи. Эдгар оказался раскрытым, уязвимым, полностью в его власти. Фэнг смотрел на это — и чувствовал, как кровь стучит в висках, как всё внутри сжимается в тугой узел. Он сжал свой член у основания, навёл, приставил к входу. Эдгар выдохнул, ожидая. — Смотри на меня, — приказал Фэнг. Эдгар поднял глаза. В них было что-то такое, от чего Фэнг едва не кончил прямо сейчас — не начав. И он вошёл. Одним толчком. Резко, глубоко, до конца. Эдгар вскрикнул — не тихо, а громко, с надрывом, и этот крик потонул в скрипе дивана, который заходил ходуном, как старый корабль в шторм. Глаза его расширились, рот открылся, пальцы вцепились в простыню. — Фэнг... — выдохнул он. — Терпи, — хрипло сказал Фэнг, хотя сам едва терпел. Он замер на секунду, давая Эдгару привыкнуть. Чувствовал, как тот сжимается вокруг него — горячий, тугой, живой. Эдгар дышал тяжело, с присвистом, и его тело дрожало мелкой дрожью. — Всё хорошо? — спросил Фэнг. — Да, — выдохнул Эдгар. — Да. Двигайся. Пожалуйста. Фэнг начал двигаться. Сначала медленно — выходил почти полностью, смотрел, как член скользит по влажному входу, и снова входил, глубоко, до упора. Эдгар под ним стонал, запрокидывая голову, и эти стоны становились всё громче, всё чаще. — Быстрее, — прошептал Эдгар. — Не торопись. — Быстрее, Фэнг. Фэнг послушался. Ускорился. Диван под ними заскрипел так, что, наверное, было слышно на всю квартиру. Пружины жалобно выли, дерево трещало, но Фэнг не останавливался. Он вбивался в Эдгара с каждым толчком всё жёстче, всё глубже, и Эдгар принимал это — всем телом, каждым вздохом. — Смотри на меня, — снова сказал Фэнг. Эдгар открыл глаза. В них стояли слёзы — не от боли, а от переполненности, от того, что слишком много всего сразу. Фэнг наклонился, слизывая солёную дорожку со щеки, и это движение — нежное, совсем не вписывающееся в жёсткость остального — заставило Эдгара всхлипнуть. Фэнг замедлился. Не остановился — замедлился, позволяя им обоим перевести дыхание. Диван под ними всё ещё скрипел, но теперь тише, словно успокаиваясь вместе с ними. — Больно? — спросил Фэнг. — Нет, — Эдгар покачал головой. — Не останавливайся. — Я не про это. Он коснулся пальцами его запястья — там, где уже проступали красные следы от его хватки. Эдгар посмотрел на них, потом на Фэнга. — Не больно, — повторил он. — Это моё. Фэнг не понял. Эдгар пояснил: — То, что другие оставляли — это было не моё. Я не выбирал. А это... это ты. Я сам выбрал. И это моё. Фэнг сжал зубы. В горле встал ком — твёрдый, колючий, непроглоченный. Он двинулся снова — быстрее, жёстче, вбивая в диван, в матрас, в этот проклятый день. Эдгар под ним стонал, вжимаясь в продавленную спинку, и его стоны смешивались со скрипом дивана, с хриплым дыханием Фэнга, с шумом ветра за окном. Фэнг чувствовал, как внутри нарастает — тугой, неумолимый ком. Он знал этот момент. Знал, что ещё немного — и всё сорвётся. Но он хотел, чтобы Эдгар сорвался первым. Он изменил угол — чуть-чуть, самую малость, и Эдгар закричал. Не застонал — закричал, выгибаясь, вцепляясь в плечи Фэнга, царапая кожу. — Фэнг... — выдохнул он. — Я знаю, — прошептал Фэнг. — Я здесь. Он перехватил его руку, переплёл пальцы, прижал к подушке. Свободной рукой он обхватил член Эдгара — твёрдый, пульсирующий, влажный от смазки и пота. Сжал, провёл большим пальцем по головке, и Эдгар застонал — протяжно, отчаянно. Фэнг двигался в нём и одновременно дрочил ему — в ритм, в такт, жёстко, без нежности. И Эдгар ломался под ним — кусок за куском. — Сейчас... — выдохнул он. — Фэнг, я сейчас... — Давай, — повторил Фэнг. — Кончай. Эдгар кончил первым — с тихим, протяжным стоном, выгибаясь под Фэнгом, сжимая его внутри себя. Семя брызнуло на живот, на грудь, на пальцы Фэнга, горячее, липкое. Это сжатие, это тепло, этот звук — всё разом сломало последнюю преграду. Фэнг уткнулся лицом в его шею, в плечо, в спутанные волосы, и кончил с глухим рыком, в котором было всё: и злость, и усталость, и благодарность, и что-то ещё, что он не умел называть словами. Он чувствовал, как пульсирует внутри Эдгара, как тот принимает его до конца, сжимая бёдрами, не отпуская.

---

Несколько минут они лежали молча. Диван под ними затих — скрипел теперь только при каждом вздохе, жалобно, как побитая собака. Где-то за стеной завыла собака настоящая. Где-то наверху, на четвёртом этаже, заиграла музыка — та самая женщина, которая вчера плакала, сегодня пела. Фэнг медленно вышел из Эдгара, и тот вздохнул — тихо, устало. Семя потекло по внутренней стороне бедра, но ни тот, ни другой не обратили на это внимания. Фэнг перекатился на бок, увлекая Эдгара за собой. Тот прижался к нему спиной, и Фэнг обнял его, утыкаясь носом в затылок. Пахло потом, дешёвым шампунем и чем-то ещё — тем, что остаётся только после этого. — Диван, кажется, сдох, — сказал Эдгар тихо. Фэнг прислушался. Диван молчал. Ни скрипа, ни вздоха. Мёртвая тишина. — Давно пора, — ответил Фэнг. — Спать теперь на полу? — На раскладушке. — Она узкая. — Значит, будем спать в обнимку. Эдгар повернулся в его руках, оказался лицом к лицу. В темноте его глаза блестели — Фэнг не понял, от света или от слёз. — Это называется доверие, — сказал Эдгар. — Или... или нежность. Или ещё что-то. Я не знаю. Но мне тоже легче. С тобой. — Даже когда я злой? — спросил Фэнг, вспоминая свой же вопрос. — Особенно когда ты злой, — Эдгар коснулся пальцами его губ, провёл по нижней, где ещё чувствовался привкус крови. — Потому что ты злишься на весь мир, но не на меня. И даже когда злишься на меня — всё равно возвращаешься. Это... это много значит. Фэнг притянул его ближе, поцеловал в макушку. — Не буду злиться, — сказал он. — Попробую. — Не надо, — усмехнулся Эдгар. — Злись. Это ты. А я... я никуда не денусь. — Даже когда диван сломаю? — Диван мы переживём. Фэнг усмехнулся — впервые за этот долгий, тяжёлый день. — Ты сегодня смелый. — Ты сегодня мягкий, — ответил Эдгар. — Я думал, ты будешь жёстче. — Я был жёстким. — Нет. Тебе кажется. Фэнг ничего не ответил. Он просто обнял его крепче, чувствуя, как напряжение этого дня, этой недели, этой жизни потихоньку уходит, оставляя место чему-то другому. Чему-то, что он не умел называть, но что определённо было важнее любых слов.

---

Утром Фэнг проснулся от того, что кто-то дышал ему в грудь. Он открыл глаза и увидел макушку Эдгара — тёмные, спутанные волосы, которые торчали в разные стороны. Эдгар спал, прижавшись щекой к его ключице, и выглядел сейчас совсем молодым — почти подростком, которого жизнь слишком рано заставила взрослеть. Диван под ними не скрипел. Диван умер. Фэнг чувствовал спиной продавленные пружины, которые впивались в позвоночник, но вставать не хотелось. Он осторожно провёл рукой по волосам Эдгара, убирая пряди с лица. Тот пошевелился, но не проснулся, только прижался ближе, как кот, который нашёл тёплое место. Фэнг посмотрел на его запястья. Красные полосы от его пальцев уже начали темнеть, превращаясь в синяки. Следы. Его следы. Он осторожно взял руку Эдгара, поднёс к губам, поцеловал каждую полоску. Не потому что просил прощения — он не жалел. А потому что это была правда: это было их. И Эдгар сам сказал, что это его. — Ну и что мне с тобой делать? — прошептал Фэнг. Ответа не было. Он убрал руку, откинулся на подушку и уставился в потолок. Трещины на нём сложились в новую карту — он не сразу понял, какую. А потом узнал: это была карта его собственной жизни. Все эти извилистые линии — дороги, по которым он шёл. И одна, самая новая, самая тонкая, тянулась от его дивана к раскладушке, на которую они сегодня переберутся. Диван он, кажется, всё-таки добил. — Купим новый, — пробормотал он, вспоминая своё вчерашнее обещание. Эдгар, не просыпаясь, что-то пробормотал в ответ — неразборчивое, тёплое, сонное. Фэнг закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему.