Без тебя

Холодно. Так чертовски холодно. Босые ступни на грязному снегу. Руки обнимают плечи в иллюзорной попытке согреться. А злые слезы застилают глаза. От них щиплет кожу на морозе. Сколько он уже здесь? Час? Полтора? Три? Или жалких десять минут? Счёт времени потерян. Снег сыплется с неба, вместе с последней надеждой, что его заберут отсюда. Не заберут. Детский дом — приговор. Отсюда никого не забирают. В особенности, если ты слишком взрослый. Все это знают. И лишь поэтому Арсений стоит на холодному снегу. Его не заберут. Его не проверят. У него не узнают, как дела. Никому нет дела. Ты просто никому не нужен. Для чертовых воспитателей со слоями глазами ты лишь строка в учётной книге, или в электронной таблице, где он числится? Он замёрзнет здесь насмерть. И лишь тогда начнутся проверки, воспитателей будут трепать, может быть, кого-то уволят за то, что не доглядели за очередным мальчиком из маргинальной семейки. Но в остальном… никто не пострадает кроме него самого. Он умрет здесь. На холодном снегу. С босыми ступнями. В одной толстовке в минус тринадцать. Садится — плохое решение. Закрывать глаза пока горячие слезы застилают взгляд — ужасное решение. Уснёшь — умрёшь. Мгновенно. Тут же. Но, возможно, оно и к лучшему. — Арсений. — Тихий зовущий голос заставляет распахнуть закрывающиеся глаза и уставится в темноту, откуда шел голос. Тощий парнишка стоит в метрах пятнадцати, сжимая плед с дутым пуховиком в одной руке и обувь в другой. Подходит ближе. — Ты только не засыпай, ну? На ногах теплые ботинки, на плечах плед, на тело заботливо натянута куртка. Парнишка садится рядом и сует гранёный стакан с чем-то горячим. — Попей, теплый. — Сколько раз повторять не крутится вокруг меня? — Сеня зашипел, но стакан взял, громко всхлипывая. Голос его был надтреснутым, болезненным. — Тоже хочешь на морозе без обуви сидеть? Не убьют же они меня, ну. Идиот. Артём был странным. Он появился три месяца назад. С огромными наивными и до ужаса испуганными глазами. Мальчишка не из маргинальной семьи. Нет. Мать умерла, отец помер на войне, бабке не отдали, и вот этот хороший мальчик оказался здесь. Бабка, точнее бабушка, навещала внука регулярно, рыдая, что не может забрать. Судьба действительно несправедлива, да? Наверное, потому мальчишку не трогали. Увидела бы Арина Васильевна гематомы подняла бы вой, и вот тогда не отделался бы уже никто. Точно никто. Мальчик почти сразу прибился к Сене, словно мальчишка, которого шпыняли все подряд, был единственным убежищем, единственным безопасным вариантом. Ну, идиот ведь! — Плевать. Нельзя так! — Сеня натужно улыбнулся, уткнулся лбом в теплое плечо. — Я выйду отсюда через год, а тебе здесь ещё два сидеть. И половина этих уебков привяжется к тебе. И что тогда, Тём? — Замерзшие пальцы вплелись в отросшие кудри. Здесь за ними негде было ухаживать и когда-то наверняка красивая шевелюра превратилась в гнездо, но срезать их мальчик отказался наотрез. Артём посильнее натянул на них плед, под ним все ещё было очень холодно, слишком холодно. — Оба здесь сейчас насмерть замерзнем. Хорошо, что к Людке не пошел. Хуже было бы. — Надо было пойти. — Артём вздохнул, уставился на свои ботинки, устало вздохнув. — Им бы в колонию, а не сюда. — Детский дом тебе чем не колония? Порядки вот тюремные. — Арсений снова натужно улыбнулся, издав истерический смешок. Он бы с удовольствием вздернулся, в общем-то, он и собирался, а потом… Артём. Напуганный до смерти, цепляющийся длинными пальцами за рукава старой кофты Сени, словно действительно нашел единственный оплот адекватности в этом страшном неприятном месте. — Вот выйдем отсюда и я тебе покажу одно место! Оно за городом! Там красиво, речка такая теплая летом! А ещё покажу тебе свою комнату в квартире, ну, в бабушкиной, там хорошо. Или… или уедем отсюда! Из этого города! В Москву уедем, Сень. — Голос его дрожал. Холодно. И страшно. Что не уедут. Что не смогут. — Уедем. — Пообещал в ответ слишком тихо. Словно сомневался. И боялся. — Эй! Вы чего тут делаете? — Злой голос заставил вздрогнуть, обернуться. — А ну, в комнату! И там разговаривайте! Заболеете — никто лечить не будет! Никому вы не нужны, вас лечить! — Голос воспитательницы заставил вздрогнуть, Артём вскочил, ставя на ноги Арсения, потянул за собой, бормоча извинения и раскаяния, будто действительно виноват. Будто действительно он сделала что-то ужасное. Будто не она позволяет более сильным придуркам так себя вести. Арсению это отвратительно. Он не извинялся. Он слал ее на три буквы, зло улыбался и желал ей умереть в страшных муках. А Артём не такой. Тот почему-то был к ней добр, приговаривая, что не от хорошей жизни она такая. Жалел. И Арсения жалел. Когда лежал с ним в одной кровати, сжимая худые бока, когда трепал по волосам и мягко улыбался на злые комментарии — тоже жалел. Артём очень жалостливый. И слишком нежный. Арсений не мог оставить его здесь одного. Не мог позволить сломать. Тёме вовсе не обязательно знать, что получил он сегодня от них из-за мальчишки с кудрявой шевелюрой и почему-то слишком теплой улыбкой. Совсем не обязательно. Потому что не Артёму нужен Арсений. Потому что Сеня не знает как теперь жить без Артёма. Он не сможет без него теперь. Разве Тёма не должен взять эту пресловутую ответственность?