Солнце взошло

--- Возраст — забавная штука. В 23 года ты уже достаточно взрослый, чтобы купить себе ресторан, но всё ещё достаточно молодой, чтобы внутри всё переворачивалось от одного только звука знакомого смеха за соседним столиком. Я стою у барной стойки, пальцы сами собой натирают край бокала для виски. Моя территория. Моё детище. Я вложил сюда все деньги, все нервы и всю ту дурацкую романтику, которая не нашла выхода в своё время. Назвал «Солнце». Глупо, да? Для ресторана с тёмными деревянными панелями и приглушённым светом — слишком пафосно и светло. Но мне плевать. Каждый чёртов угол здесь — это кусочек памяти. Вон тот столик у окна — он должен был стоять там, пить горький кофе и ждать меня после школы. Мы не дождались. Барная стойка из цельного дуба — я представлял, как мы будем сидеть здесь вдвоём, болтать ногами, как идиоты, и я буду рассказывать ему про свои провалы. Я не рассказал. Всё это — музей того, что могло бы быть, но не случилось. И вот он здесь. Сидит. В компании какого-то хлыща в дешёвом пиджаке, который явно оплачивает ужин в кредит. Минхо. Бля. Сердце пропускает удар, но я давно научился не показывать этого. Лицо — кирпичом. Взгляд — сканером. Он почти не изменился. Те же глаза, от которых у меня когда-то подгибались колени. Только сейчас в них усталость и прилипчивая вежливость к спутнику. Я не собирался подходить. Правда. Но ноги, суки, понесли сами. Подхожу к их столику, чувствуя, как дорогая подошва туфель тонет в мягком ворсе ковра. Во рту пересохло. — Добрый вечер, господа, — голос звучит ровно, с хрипотцой, которую я тренировал специально для таких вот «случайных» встреч. — Как вам блюда? Минхо поднимает голову. В его глазах сначала мелькает вежливое узнавание официанта, а потом — удар током. Узнал. — Хёнджин? — выдыхает он. Тише, чем надо. Я позволяю себе лёгкую, почти хищную улыбку. Смотрю на него сверху вниз, а потом перевожу взгляд на его спутника. «Спутник» уже напрягся, почуяв конкурента. Зря он напрягся. Конкуренции не будет. Я уже проиграл эту гонку десять лет назад, даже не выйдя на старт. — За столько лет можно было бы и полное имя вспомнить, — роняю я, намеренно делая голос гуще. — Или ты всех бывших одноклассников так фамильярно называешь? — Мы не… мы просто учились вместе, — Минхо теребит салфетку. Боже, какой же он милый, когда нервничает. Аж зубы сводит. — Учились, — соглашаюсь я. — А я вот теперь учу людей хорошо кушать. — Киваю на тарелку перед ним. — Бланкет из телятины. Любимое блюдо моей школьной любви. Забавное совпадение, правда? Колкость. Самая настоящая. Я хочу, чтобы он понял. Чтобы подавился этим соусом. Чтобы вспомнил, как я таскал ему в библиотеку эти чёртовы пирожки с капустой, потому что он вечно забывал поесть. Его спутник кашлянул: — Молодой человек, мы, кажется, не звали менеджера. — Я не менеджер, — обрываю я, даже не глядя в его сторону. Смотрю только в глаза Минхо. — Я владелец. Хван Хёнджин. Собственной персоной. Решил вот лично проконтролировать качество обслуживания самых дорогих гостей. — Доро… — Минхо закусывает губу. — Ты открыл ресторан? Это… это потрясающе. — Да, — киваю я, чувствуя, как внутри закипает старая, детская обида, замешанная на взрослой, циничной злости. — Я вообще много чего открыл. Кроме, разве что, своего рта вовремя. Раньше я вечно молчал, когда надо было говорить. Повисает тишина. Минхо смотрит на меня так, словно я дал ему пощёчину. Правильно. Так и должно быть. — Хёнджин… — начинает он. — Вы не представляете, — перебиваю я, снова обращаясь к ним обоим, но глядя на Минхо, — как приятно, когда твои мечты сбываются. Пусть и с десятилетним опозданием. — Я обвожу рукой зал. — Вот это «Солнце». Я назвал его так в честь человека, который когда-то был для меня целым миром. А он, — я наконец-то позволяю себе презрительную усмешку, глядя на спутника, — даже не знал об этом. Приятного аппетита, господа. Ужин за счёт заведения. Разворачиваюсь на каблуках и ухожу на кухню. В свою крепость. --- Захожу в подсобку, прислоняюсь спиной к холодной стене. Глаза щиплет. Вот же я идиот. Какой же я идиот. Я ждал этого момента. Мечтал о нём, строя этот грёбаный ресторан. Думал, если сделаю всё красиво, богато, по-взрослому, и он увидит меня таким — успешным, уверенным, — то что? Время повернётся вспять? Не повернётся. Я наговорил ему колкостей. Выставил себя крутым парнем, который владеет миром и рестораном. А на деле — я тот же сопливый мальчишка, который боялся подойти и признаться в любви. Только теперь у меня есть деньги на дорогой костюм и возможность хамить посетителям. Ведь вся суть в том, что я злюсь не на него. Я злюсь на себя. На себя, трусливого, в школьной форме, который провожал Минхо взглядом, но так и не окликнул. На себя, который выдумал целую жизнь с ним, но побоялся сделать первый шаг. И теперь я построил этот мавзолей своей несостоявшейся любви, напичкал его «памятными» деталями и назвал «Солнцем», надеясь, что оно когда-нибудь сюда заглянет. Оно заглянуло. С чужим мудаком. И что я сделал? Накричал на солнце? Наговорил гадостей? Гордо удалился, хлопнув дверью? Взрослый, блин. Двадцать три года. Я бью лоб рукой. За стеной слышен гул посуды. А в груди — пустота. Потому что самое страшное во «взрослых» разборках — это понимать, что ты уже никогда не сможешь подойти к нему и сказать просто: «Минхо, я дурак. Я всё это время любил только тебя. И этот ресторан — он для тебя». Слишком много колкостей. Слишком крепкие словечки. Слишком поздно. --- Я сижу в своём кабинете. Стеклянная дверь выходит прямо в зал, но шторы задёрнуты. Я специально их задёрнул, чтобы не видеть, как они там доедают свой грёбаный ужин. Чтобы не видеть, как он улыбается этому... этому пиджаку дешёвому. На столе передо мной стоит нетронутый виски. Лёд давно растаял, вода смешалась с алкоголем, делая его мутным и неаппетитным. Как и всё сегодня. Я смотрю в телефон. В голове — белый шум. Я только что унизил человека, которого любил больше жизни. При его спутнике. На его глазах. Устроил спектакль для одного зрителя, а зритель оказался не один, и билеты, сука, были не возвратные. — Шеф-повар спрашивает, запускать следующую партию? — врывается в кабинет Хёндон, мой помощник, даже не постучавшись. — Выйди, — рычу я, не поднимая глаз. — Но там... — Выйди. Хёндон исчезает быстрее, чем появился. Я откидываюсь в кресле, тру лицо ладонями. Кожа горячая. В ушах до сих пор стоит его голос: «Хёнджин?» С вопросительной интонацией. Словно он не верит, что я вообще существую. Словно я — призрак его школьных лет. Проходит ещё минут двадцать. Я слышу, как в зале стихают голоса, как открывается тяжёлая входная дверь, как прощается метрдотель. Они ушли. Я выдыхаю. Ну всё. Спектакль окончен. Можно вылезать из образа уязвлённого героя-любовника и ехать домой, зализывать раны в одиночестве. Телефон на столе вибрирует. Один раз. Коротко. СМС. Незнакомый номер. Я смотрю на экран и чувствую, как внутри что-то обрывается. А потом начинается адреналиновая тряска. Та самая, которая бывает перед дракой или перед первым поцелуем. Руки холодеют. Пальцы не слушаются. Сообщение короткое. Всего три предложения. «Это Минхо. Тот, чьё имя ты сегодня не захотел слышать. Выйди на чёрный вход. Пожалуйста.» Бля. Бля. БЛЯ. Я перечитываю это раз десять. Каждое слово въедается в сетчатку. Пожалуйста. Он написал «пожалуйста». Этот человек, который десять лет назад даже не замечал моих взглядов, сейчас просит меня выйти на чёрный вход. Телефон выскальзывает из рук, падает на стол. Я ловлю его обратно, как идиот, едва не скинув бокал с разбавленным виски. Сердце колотится где-то в горле. В краску? Меня не просто в краску бросило. Меня всего перемкнуло. Шея горит, уши горят, даже кончики пальцев, которыми я сжимаю телефон, пульсируют, как открытые раны. Я вскакиваю с кресла. Сразу же сажусь обратно. Снова вскакиваю. Что значит «выйди на чёрный вход»? Зачем? Чтобы додавить меня? Чтобы сказать, какой я мудак? Чтобы его спутник мне в лицо плюнул? Я подхожу к зеркалу, висящему на стене кабинета. На меня смотрит бледный, как мел, Хван Хёнджин с бешеными глазами и дрожащими губами. Успешный ресторатор. Владелец «Солнца». Мужик, который пять минут назад раздавал колкости, как автоматные очереди. Сейчас я похож на подростка перед первой в жизни дискотекой. — Возьми себя в руки, — шепчу я своему отражению. — Ты взрослый человек. Ты можешь просто не выйти. Ты можешь удалить сообщение и сделать вид, что ничего не было. Вместо этого я хватаю куртку, брошенную на спинку стула, и вылетаю в коридор. Чёрный вход находится в конце длинного служебного коридора, мимо кухни, мимо кладовок, мимо раздевалки персонала. Повара шарахаются от меня, как от прокажённого. Наверное, у меня лицо такое, что лучше не подходить. Я толкаю тяжёлую металлическую дверь. Ночь встречает меня холодом и запахом мокрого асфальта — недавно проехала поливальная машина. Фонарь над дверью горит тускло, жёлтым, больничным светом. И он там стоит. Минхо. Один. Без своего дешёвого пиджака. Стоит, прислонившись плечом к стене, и смотрит куда-то вниз, на носки своих кроссовок. Он переоделся? Или пиджак остался в машине у того хлыща? Услышав скрип двери, Минхо поднимает голову. Встречаемся взглядами. И я понимаю, что все мои «крепкие словечки», вся моя броня, весь этот дурацкий взрослый цинизм рассыпаются в прах. Потому что в его глазах — не злость. Не обида. Не презрение. В них что-то другое. Что-то, от чего у меня подкашиваются колени. — Ты пришёл, — тихо говорит он. Я сглатываю. Голос охрип окончательно. — А ты думал, я не выйду? Минхо делает шаг ко мне. Один шаг. И между нами теперь меньше метра. Я чувствую запах его парфюма. Или это не парфюм? Может, просто запах него. Тот самый, который я помню со школы, когда мы сидели за одной партой на химии. — Я думал, ты пошлёшь меня, — он улыбается уголками губ. Грустно так. — Ты имел полное право. — Полное право? — фыркаю я, пытаясь вернуть самообладание. — Слушай, Минхо, если ты пришёл извиняться за то, что десять лет назад не заметил, как я на тебя смотрел, то можешь... — Я не за себя пришёл извиняться, — перебивает он. Твёрдо. Спокойно. — Я пришёл спросить. Этот ресторан. «Солнце». Тот человек... это ведь я? Воздух кончается. Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю. — Ты серьёзно сейчас? — Серьёзно, — Минхо не отводит взгляда. — Ответь мне. Просто да или нет. Это из-за меня? Я смотрю на него. На его глаза. На то, как нервно он облизывает губы. На то, как дрожат его пальцы, сжимающие ремешок сумки на плече. И вся злость уходит. Остаётся только усталость. И эта чёртова нежность, которую я так старательно давил в себе все эти годы. — Да, — выдыхаю я. Голос срывается на хрип. — Да, Минхо. Это из-за тебя. Всё из-за тебя. Ресторан, название, это грёбаное меню... Всё. Ты доволен? Тишина. Фонарь жужжит. Где-то вдалеке сигналит машина. А потом Минхо делает то, от чего мой мозг окончательно вырубается. Он подходит вплотную. Берёт моё лицо в ладони. Его ладони холодные, дрожат, но касаются моей кожи так, словно я сделан из хрусталя. — Дурак, — шепчет он. И в этом «дураке» столько нежности, что у меня подкашиваются ноги. — Какой же ты дурак, Хван Хёнджин. — Это я уже слышал сегодня, — бормочу я, глядя в его глаза. В них темнота и свет одновременно. Прямо как в названии ресторана. — Я не про сегодня, — Минхо проводит большим пальцем по моей скуле. — Я про школу. Про то, что ты молчал. Про то, что я боялся подойти. Про то, что мы оба идиоты. Стоп. Что? — В смысле — ты боялся подойти? — переспрашиваю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты... ты что... Минхо закатывает глаза. Но улыбается при этом так, что у меня сердце останавливается. — Хёнджин. Ты правда думал, что я каждую перемену торчал в библиотеке из-за любви к книгам? Я моргаю. Минхо вздыхает и утыкается лбом в моё плечо. — Я там торчал, потому что ты приходил туда. Каждый день. Со своими пирожками. Ты думал, я их ел, потому что голодный был? Я их ел, потому что их ТЫ приносил. Я не могу дышать. Вообще. Совсем. — Подожди... — мой голос звучит как у умирающего. — То есть... всё это время... — Всё это время мы были двумя идиотами, которые боялись сделать первый шаг, — Минхо поднимает голову и смотрит на меня. В глазах блестят слёзы. Или это фонарь так бликует? — Я ждал, что ты позовёшь гулять. Ты ждал, что я замечу. В итоге никто ничего не сделал. А потом ты исчез. Перевёлся. И я думал, что потерял тебя навсегда. Я притягиваю его к себе. Резко. Грубо. Так, что он ойкает и врезается носом мне в ключицу. Но я больше не могу. Не могу сдерживаться. Не могу быть взрослым и циничным. Не могу колоть его крепкими словечками. — Придурок, — шепчу я в его макушку, чувствуя, как пахнут его волосы. Яблоки? Или это шампунь? — Какой же ты придурок, Ли Минхо. Я десять лет строил этот грёбаный ресторан, думая о тебе. Я каждую ночь вспоминал твою улыбку. Я... — Тише, — он обнимает меня в ответ. Крепко. До хруста в рёбрах. — Тише. Я здесь. Я никуда не уйду. Мы стоим так под тусклым фонарём на чёрном входе моего ресторана. Два дурака. Двадцать три года. И целая жизнь впереди. — А тот хлыщ? — вдруг вспоминаю я, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — В пиджаке? — Сват, — морщится Минхо. — Мама подсунула. Я ему сразу сказал, что ничего не выйдет. Он просто настоял на ужине. — А почему ты согласился? Минхо смотрит на меня долгим взглядом. — Потому что этот ресторан открылся на прошлой неделе. И я очень хотел сюда попасть. А одному идти было страшно. Я улыбаюсь. Впервые за сегодня по-настоящему. — Боишься? — Только тебя, — серьёзно отвечает он. — Ты сегодня был страшным. Я думал, убьёшь взглядом. — Ещё не вечер, — обещаю я и целую его. Прямо там. Под фонарём. На чёрном входе. И это лучшее, что было в моей жизни за последние десять лет. Я целую его, и, кажется, впервые за сегодня мир встаёт на место. Губы Минхо тёплые, несмотря на холодный вечер. Он целуется так, словно боится, что я исчезну. Так, словно эти десять лет тоже ждал. Так, словно мы не два взрослых мужика за чёрным входом ресторана, а два пацана, которые наконец-то решились на первой перемене. Когда мы отрываемся друг от друга, у обоих сбитое дыхание. Минхо смотрит на меня. В его глазах — звёзды. Серьёзно, у него там настоящие звёзды, и я только сейчас это замечаю. А потом он хмурится. — Стоп. — Что? — я всё ещё плыву. Губы горят. Хочется снова. — Десять лет, — медленно говорит Минхо, и в его голосе прорезаются математические нотки. Те самые, от которых у меня в школе бабочки в животе плясали. — Ты сказал, что строил этот ресторан десять лет. Значит... ты начал копить ещё в школе? Я замираю. Бля. Палево. — Ну... — я тру затылок, пряча глаза. — Типа того. — Хван Хёнджин. — Минхо складывает руки на груди. Даже в тусклом свете фонаря видно, как он пытается быть строгим, но глаза уже смеются. — Ты хочешь сказать, что в пятнадцать лет, когда мы сидели на химии и ты пускал слюни на пробирки, ты уже думал о том, чтобы открыть ресторан? — Я не пускал слюни на пробирки! — возмущаюсь я. — И вообще, химия была единственным предметом, где мы сидели рядом! Я там кислородом дышал, понятно? Минхо фыркает. — Ты дышал мной, идиот. — Ну и тобой тоже, — бурчу я. — Но не перебивай. Хочешь историю — слушай. Он согласно кивает, но смотрит с таким вызовом, что мне хочется его снова поцеловать. Просто чтобы заткнуть. Но я сдерживаюсь. Пока. — Помнишь наше любимое кафе? — спрашиваю я. — Которое рядом со школой? — «У дяди Кима»? — Минхо морщит лоб. — Которое закрылось, когда мы перешли в одиннадцатый? — Именно. Я делаю шаг назад, прислоняюсь спиной к стене. Холодный кирпич отрезвляет. Минхо встаёт напротив, теперь между нами сантиметров тридцать. Идеальное расстояние для разговора. — Я там подрабатывал, — говорю я. — Летом, после девятого класса. Ты не знал, потому что я специально брал утренние смены, когда ты ещё спал. Но я видел, как ты иногда заходил вечером. С друзьями. Смеялся. Заказывал всегда одно и то же — американо и этот дурацкий яблочный пирог. Минхо улыбается. Тихо, почти незаметно. — Яблочный пирог был не дурацкий. — Он был сухим, как моя совесть, — парирую я. — Но ты его ел. И улыбался. И я думал: если когда-нибудь у меня будет своё место, там будет самый лучший яблочный пирог. Такой, от которого ты будешь улыбаться каждый день. Тишина. Минхо сглатывает. — Хёнджин... — Дай договорить, — прошу я. — Я никогда этого не говорил никому. Дай. Он кивает. В глазах блестит. — Дядя Ким закрыл кафе в конце десятого класса, — продолжаю я. — Сказал, что аренда дорогая, а посетителей мало. Я тогда пришёл к нему через неделю после закрытия. Спросил, сколько стоит выкупить оборудование. Он посмеялся сначала. А потом посмотрел на меня и сказал: "Пацан, ты серьёзно?" — Ты серьёзно? — эхом отзывается Минхо. Я пожимаю плечами. — Мне было шестнадцать. Я был серьёзен, как никогда. Я копил всё, что давали родители на карманные расходы. Работал летом курьером. Разносил газеты по утрам, пока ты дрых без задних ног. Каждую копейку откладывал. — На ресторан. — На ресторан, где ты будешь улыбаться, — поправляю я. — Разницу чувствуешь? Минхо молчит. Просто смотрит на меня. Так, что мне хочется провалиться сквозь асфальт. — Потом одиннадцатый класс, — голос у меня садится. — Ты перестал заходить в библиотеку. Я думал, надоел тебе со своими пирожками. Думал, может, ты нашёл кого-то. Может, я просто был удобным приложением к школьной жизни. А потом отец сказал, что мы переезжаем. — Ты уехал, даже не попрощавшись, — тихо говорит Минхо. — А ты бы пришёл прощаться? — я смотрю ему прямо в глаза. — Если бы я позвал? Он молчит. И это молчание говорит больше любых слов. — Вот, — киваю я. — Я боялся, что ты не придёшь. Что скажешь "пока" равнодушно и пойдёшь дальше. А я бы не выдержал. Я лучше уехал молча, с надеждой, что когда-нибудь вернусь и... и... — И построишь мне памятник из еды? — И построю чёртов ресторан, где всё будет напоминать мне о тебе, — заканчиваю я. — Чтобы, если ты вдруг зайдёшь, ты понял. Чтобы мне не пришлось ничего объяснять. Чтобы ты просто сел за столик, попробовал этот дурацкий яблочный пирог и сказал: "О, как у дяди Кима". И тогда бы я вышел и... — И наговорил бы мне гадостей, — усмехается Минхо. — А что мне оставалось? — я развожу руками. — Ты пришёл с каким-то хлыщом! Я готовился десять лет, а ты явился на свидание! — Это было не свидание! — А выглядело как свидание! Мы смотрим друг на друга. И вдруг оба начинаем ржать. Серьёзно. Просто стоим под фонарём на чёрном входе и ржём, как ненормальные. Я сгибаюсь пополам, Минхо держится за стену. Прохожий, если бы увидел, решил бы, что мы обдолбанные. — Боже, — выдыхает Минхо сквозь смех. — Ты десять лет копил на ресторан, чтобы впечатлить меня, а в итоге наорал на первом же ужине. — Зато запомнится, — утираю я слёзы. — Теперь ты точно не забудешь наш первый вечер. Минхо перестаёт смеяться. Смотрит на меня серьёзно. — Я и так не забыл ни одного вечера, Хёнджин. Ты думаешь, я не помню, как ты сидел за первой партой и грыз ручку? Как приносил эти пирожки? Как смотрел на меня, когда думал, что я не вижу? — Ты видел? — Я всё видел, — Минхо подходит ближе. Теперь между нами нет ничего. — Я просто был таким же трусом, как ты. Ждал, что ты сделаешь первый шаг. А ты не сделал. — А ты не сделал. — А я не сделал. Пауза. — Мы идиоты, — резюмирую я. — Полные, — соглашается Минхо. И мы снова целуемся. На этот раз дольше. Глубже. Так, что у меня темнеет в глазах и подкашиваются колени. Я прижимаю его к стене, чувствуя, как бьётся его сердце. Или это моё так бьётся? Уже не разобрать. — Слушай, — выдыхает Минхо мне в губы, когда мы отрываемся за кислородом. — А тот хлыщ... он, кстати, остался должен за ужин. — Я сказал, ужин за счёт заведения, — напоминаю я. — Ты сказал про мой ужин. А он заказывал ещё и вино. Самое дорогое. Я замираю. — Чего? — Ага, — Минхо ухмыляется довольно. — Он хотел впечатлить меня по полной. Заказал "Шато Петрюс" двадцатилетней выдержки. — Твою ж... — я закрываю глаза. — Это три штуки за бутылку! — Четыре, — поправляет Минхо. — Я в меню видел. Я открываю глаза и смотрю на него. — Ты специально не сказал мне раньше? — А ты не спрашивал, — он пожимает плечами, но глаза сияют. — Ресторатор хренов. — Ли Минхо. — Что? — Ты сейчас получишь. — Руку? — Нет. Кое-что другое. Я хватаю его за руку и тащу обратно в ресторан, мимо охреневших поваров, мимо открывшего рот Хёндона, прямо через зал к стойке администратора. — Где чек на столик семнадцать? — рявкаю я. Администраторша, бедная девушка, чуть со стула не падает. — Э-э-э... я... сейчас... — Быстро. Она протягивает мне чек дрожащей рукой. Я смотрю на итоговую сумму. Четыре с половиной миллиона вон. — Уебок, — выдыхаю я. — Язык, — укоризненно качает головой Минхо, но улыбается. — Ты же владелец. — Я же владелец и имею право, — огрызаюсь я. — Этот мудак влетел мне в копеечку. — Так пошли ему счёт, — пожимает плечами Минхо. — Ты же говорил, ужин за счёт заведения только для меня. Я смотрю на него. На этого хитрого лиса, который десять лет молчал, а теперь ловко разводит меня на эмоции. — Ты поэтому пришёл на чёрный вход? Чтобы я не узнал про вино? — Я пришёл на чёрный вход, потому что хотел тебя поцеловать, — честно отвечает Минхо. — А про вино вспомнил только сейчас. Но раз уж вспомнил... может, это будет твой подарок мне на начало отношений? — Мои отношения с тобой начинаются с того, что я теряю четыре штуки? — А ты хотел романтики? — Минхо приподнимает бровь. — Десять лет ждал, потерпишь ещё немного. Я смотрю на него. На его улыбку. На его глаза. На то, как он стоит в моём ресторане, в свете моих ламп, и смотрит на меня так, словно я — его личное солнце. — Иди сюда, — говорю я. — Зачем? — Иди сюда, я сказал. Он подходит. Я обнимаю его прямо перед стойкой администратора, перед всей сменой, перед официантами, которые делают вид, что очень заняты протиркой бокалов. — Тысяча вон, — шепчу я ему в ухо. — Я отдам за тебя тысячу вон. И четыре штуки. И всё, что у меня есть. Потому что я десять лет только и делал, что копил на тебя. Минхо замирает в моих руках. А потом я чувствую, как он дрожит. — Хёнджин... — М? — Я тоже копил. — На что? Он поднимает голову. В глазах — слёзы. Настоящие. — На смелость. Чтобы прийти сюда сегодня. Чтобы не сбежать, когда ты начал говорить эти колкости. Чтобы остаться. Я вытираю его слёзы большим пальцем. — Останешься? — А ты прогонишь? — Ни за что. И мы стоим посреди зала, под софитами, под взглядами всего персонала. Два идиота, которые наконец-то перестали бояться. А на стойке так и лежит чек на четыре с половиной миллиона — первый совместный убыток наших новых отношений. К чёрту деньги. Солнце взошло. Мы стоим посреди зала, и я чувствую, как Минхо дрожит в моих руках. Не от холода. От всего сразу. От десяти лет ожидания, от сегодняшнего вечера, от моих слов, от этой безумной ночи, которая перевернула всё. — Хёнджин, — шепчет он мне в ключицу. — На нас смотрят. — Пусть смотрят, — я глажу его по спине. — Это мой ресторан. Я здесь король. — Король, который только что потерял четыре штуки. — Заткнись. Он смеётся. Всхлипывает и смеётся одновременно. Я чувствую его дыхание через тонкую ткань рубашки, и от этого по коже бегут мурашки. — Поехали ко мне, — говорю я. Минхо поднимает голову. Глаза красные, щёки мокрые, но внутри уже разгорается что-то другое. То, от чего у меня сжимается всё. — Сейчас? — А что тянуть? Мы и так десять лет тянули. Он смотрит на меня долгим взглядом. Изучающим. Таким, от которого хочется одновременно спрятаться и раздеться. — Поехали, — тихо отвечает он. Я киваю Хёндону, который всё это время стоит в углу с лицом "я ничего не видел, босс". Хватаю куртку, Минхо поправляет свою сумку, и мы выходим через главный вход. Выходим, как нормальные люди. Как пара. Улица встречает нас тишиной и холодом. Моя машина стоит через дорогу. Я беру Минхо за руку — просто так, чтобы привыкнуть, чтобы почувствовать, что это реальность, а не сон, который сейчас развеется. Его пальцы переплетаются с моими. Крепко. Надёжно. В машине тихо играет джаз. Минхо садится на пассажирское, забрасывает сумку на заднее сиденье и смотрит в окно. Я завожу мотор, но не трогаюсь с места. — Минхо. — М? — Ты как? Он поворачивается ко мне. Улыбается той самой улыбкой, ради которой я всё это строил. — Нормально. Волнуюсь. — Я тоже. — Врёшь. Ты никогда не волнуешься. — Ещё как волнуюсь, — я тянусь к нему, провожу пальцами по щеке. — Я десять лет волнуюсь. Просто раньше это называлось по-другому. — Как? — Тоска. Боль. Бессонница. Минхо перехватывает мою руку, целует ладонь. Губы тёплые, нежные. — Больше не будет, — шепчет он. — Обещаю. Мы едем молча. Я держу его руку в своей, переключая передачи одной левой. Минхо смотрит на меня, на дорогу, снова на меня. Улыбается как дурак. Я, наверное, тоже. Моя квартира находится в новом доме в районе Ёнсан. Вид на Ханган, панорамные окна, дизайнерский ремонт. Я въехал сюда полгода назад, когда понял, что ресторан вот-вот откроется. И каждый вечер смотрел на реку и думал: а видит ли он сейчас то же небо? Лифт поднимается на двадцать седьмой этаж. Мы стоим в углу, и я чувствую его запах так остро, что кружится голова. Яблоки. Точно яблоки. И ещё что-то родное, до дрожи знакомое. — Не смотри на меня так, — просит Минхо. — Как? — Как будто хочешь съесть. — А я и хочу. Он краснеет. Серьёзно, краснеет, как школьник. И это при том, что мы оба взрослые мужики, нам за двадцать, и мы оба понимаем, к чему идёт дело. Лифт открывается. Я веду его по коридору, вставляю ключ в замок, толкаю дверь. — Заходи. Минхо переступает порог и замирает. — Ничего себе... Квартира и правда большая. Гостиная с панорамными окнами, чёрный рояль в углу (я не умею играть, просто он красивый), мягкий диван, на который хочется упасть и не вставать. — Хёнджин... это всё твоё? — Наше, — поправляю я, закрывая дверь. Щелчок замка отсекает весь остальной мир. — Если захочешь. Минхо оборачивается. В глазах — буря. — Я хочу. И всё. Больше слов нет. Я подхожу к нему. Медленно, давая шанс отступить, сказать "стоп", передумать. Он не отступает. Смотрит прямо, дышит часто, но взгляд твёрдый. — Минхо, — я останавливаюсь в шаге. — Если ты не готов... — Хёнджин, заткнись. Он тянется ко мне сам. Целует так, что искры из глаз. Жадно, отчаянно, как будто мы не десять лет, а целую вечность этого ждали. Я отвечаю, прижимаю его к себе, чувствуя, как его руки зарываются в мои волосы, тянут, царапают затылок. Мы теряем равновесие, врезаемся в стену. Минхо смеётся мне в губы, я целую его смех, его щёки, его шею. Он запрокидывает голову, открываясь, доверяя, и я провожу языком по тонкой коже, чувствуя, как бьётся пульс. — Хёнджин... — Что? — Не останавливайся. Я не останавливаюсь. Мы двигаемся по квартире, сбрасывая одежду, как змеи кожу. Куртка Минхо падает на пол, следом моя рубашка, его футболка. Я впервые вижу его тело — не мальчишеское, каким оно было в школе, а взрослое, подтянутое, с рельефом мышц и линией ключиц, которую хочется вылизывать до беспамятства. — Ты смотришь, — шепчет он, смущаясь. — Любуюсь. Я провожу ладонями по его груди, по животу, чувствуя, как дрожит кожа. Минхо выдыхает, закрывает глаза. Он красивый. До одури красивый. И мой. Наконец-то мой. Спальня встречает нас полумраком и запахом моих духов, который витает в воздухе. Я включаю торшер у кровати — мягкий свет, не режущий глаза. Минхо стоит передо мной, почти голый, в одних джинсах, и смотрит так, что у меня подгибаются колени. — Иди сюда, — зову я. Он подходит. Я усаживаю его на кровать, встаю между его ног. Минхо обнимает меня за талию, прижимается щекой к моему животу. Дышит глубоко, успокаиваясь. Я глажу его по голове, по спине, по плечам. — Страшно? — спрашиваю тихо. — Немного. — Мне тоже. — Врёшь. — Не вру, — я наклоняюсь, целую его в макушку. — Я боюсь сделать тебе больно. Боюсь не угодить. Боюсь, что это сон и я проснусь. Минхо поднимает голову. В глазах — нежность, от которой сердце останавливается. — Это не сон, Хёнджин. Я здесь. Я никуда не уйду. Я целую его. Долго, глубоко, смакуя каждый миллиметр его губ. Мы падаем на кровать, сплетаясь ногами, руками, дыханием. Я сверху, он снизу, и это правильно. Это идеально. Я стягиваю с него джинсы. Медленно, чтобы видеть всё. Минхо помогает, приподнимая бёдра, и вот он уже полностью обнажённый подо мной. Красивый, как божество. Я замираю, просто смотрю. — Чего ты ждёшь? — шепчет он. — Хочу запомнить этот момент. — Хёнджин. — Что? — Потом запомнишь. Сейчас трахай меня. Я смеюсь. Серьёзно, я смеюсь, уткнувшись лбом ему в плечо. Минхо возмущённо пихает меня в бок. — Ты чего? — Ты невыносим. — А ты слишком много болтаешь. Я поднимаю голову, смотрю в его глаза. В них огонь. Желание. И столько доверия, что мне хочется плакать. — Ты уверен? — Хван Хёнджин, если ты ещё раз спросишь... Я не даю ему договорить. Целую. Кусаю губы. Провожу руками по всему телу, изучая, запоминая, наслаждаясь. Минхо выгибается подо мной, ловит ртом воздух. Его кожа горит. Моя — тоже. Я беру с тумбочки смазку. Подготовка — это святое, я не хочу, чтобы ему было больно. Минхо закусывает губу, когда мой палец проникает внутрь, но не отталкивает. Наоборот, подаётся навстречу, прося больше. — Хорошо? — спрашиваю я, целуя его висок. — Да... ещё... Я добавляю второй палец. Минхо стонет, вцепляясь мне в спину. На коже наверняка останутся следы. Плевать. Пусть остаются. Я хочу их помнить. — Ты такой узкий, — шепчу я. — Расслабься. — Я стараюсь... — Я знаю. Ты молодец. Третий палец входит тяжелее, но Минхо терпит, дышит через раз, но не просит остановиться. Я целую его везде, куда могу дотянуться, отвлекая, успокаивая. — Готов? — спрашиваю, когда чувствую, что он достаточно раскрыт. — Да. Давай. Я вынимаю пальцы. Надеваю презерватив — безопасность превыше всего, даже когда сносит крышу. Минхо следит за каждым моим движением затуманенными глазами. — Смотри на меня, — прошу я. — Не отводи взгляд. Он кивает. Я вхожу. Медленно. Осторожно. По миллиметру, давая привыкнуть. Минхо задерживает дыхание, сжимает мои плечи так, что, кажется, кости хрустнут. Я останавливаюсь, даю ему время. — Дыши, — шепчу. — Выдохни. Он выдыхает. Шумно, с хрипом. И чуть расслабляется, позволяя мне войти глубже. — Боже... — стонет он. — Хёнджин... — Я здесь. Я с тобой. Когда я вхожу полностью, мы оба замираем. Смотрим друг на друга. Дышим одним воздухом. Минхо смаргивает слезу, скатывающуюся по виску. Я целую её. Солёная. Настоящая. — Двигайся, — просит он. — Пожалуйста. Я начинаю двигаться. Сначала медленно, плавно, прислушиваясь к каждому его вздоху. Потом быстрее, глубже, когда понимаю, что ему нравится. Минхо стонет, не сдерживаясь, выгибается, царапает спину. Я теряю голову от этих звуков, от его запаха, от того, что он подо мной, такой живой, такой настоящий. — Хёнджин... ещё... сильнее... Я переворачиваю его на живот. Люблю эту позу — видно всю линию спины, хочется целовать каждый позвонок. Минхо утыкается лицом в подушку, но я не даю — приподнимаю его за бёдра, вхожу под другим углом. Он кричит. Хорошо кричит. Так, что у меня мурашки по коже. — Тише, — шепчу я, хотя сам готов выть от удовольствия. — Соседи. — К чёрту соседей, — выдыхает он. — Не останавливайся. Я не останавливаюсь. Мы двигаемся в одном ритме, дыхание сбивается, мысли путаются. Я чувствую, как он сжимается вокруг меня, как дрожит, как приближается к краю. Я тоже близко. — Вместе, — прошу я. — Кончи со мной. Вместе. Минхо кивает, не в силах говорить. Ещё несколько толчков — и мир взрывается. Я чувствую, как он кончает, сжимаясь вокруг меня, как сам проваливаюсь в эту бездну, выкрикивая его имя. Мы падаем вместе, сплетённые, мокрые, обессиленные. Я выхожу из него осторожно, ложусь рядом, притягиваю к себе. Минхо утыкается носом мне в шею, тяжело дышит. Его трясёт мелкой дрожью. — Эй, — шепчу я. — Ты как? — Хорошо, — выдыхает он. — Лучше всех. Я целую его в лоб. — Я люблю тебя, Минхо. Десять лет люблю. И буду любить всегда. Он поднимает голову. В глазах — слёзы и счастье. — Я тоже тебя люблю. Все эти годы. Только тебя. Я улыбаюсь. — Значит, не зря я ресторан строил. — Не зря, — он улыбается в ответ. — Но сейчас, может, помолчим? — Хорошо. Мы лежим в тишине. За окном — ночной Сеул, огни, река. В комнате — только наше дыхание и запах друг друга. Я закрываю глаза. Солнце взошло. Окончательно и бесповоротно. Мы лежим в тишине. Минут пять. Или десять. Или час — я потерял счёт времени. В комнате только наше дыхание и мерное гудение кондиционера. Минхо сопит мне в ключицу, расслабленный, тёплый, такой доступный, что у меня внутри всё переворачивается. Я должен дать ему отдохнуть. Должен. Мы только что сделали это впервые за десять лет, у него подкашиваются ноги, он, наверное, вообще едва соображает. Но. Боже. Я провожу рукой по его спине. Кожа гладкая, горячая, чуть влажная от пота. Минхо довольно мычит, прижимается ближе. Член дёргается — мой, не его. Его, судя по всему, отключился на перезарядку. У меня — нет. Я сглатываю. Пытаюсь думать о чём-то отвлечённом. О налогах. О поставщиках продуктов. О том мудаке, который должен мне четыре штуки. Не помогает. Потому что Минхо вдруг поднимает голову и смотрит на меня затуманенным взглядом. Глаза слипаются, но в них уже разгорается что-то новое. То, от чего у меня внутри всё переворачивается. — Ты не спишь? — шепчет он хрипло. — Нет. — А чего? Я молчу. Но рука сама сползает ниже, с поясницы на ягодицу. Сжимаю. Минхо выдыхает — удивлённо, но не сопротивляясь. — Хёнджин? — М? — Ты хочешь ещё? Я смотрю в его глаза. Честно пытаюсь оценить его состояние. — Ты устал. — Я спросил, хочешь ли ты. — Хочу, — вырывается раньше, чем я успеваю подумать. — Очень хочу. Но если ты не готов... Минхо вдруг усмехается. Той самой усмешкой, от которой у меня в школе бабочки в животе плясали. — Знаешь, чего я хотел все эти десять лет? — Чего? — Чтобы ты перестал быть таким правильным. Таким аккуратным. Таким... контролирующим всё. Я моргаю. — В смысле? — В том смысле, — он садится на кровати, нависая надо мной, и я вижу, как играют мышцы на его животе, — что если ты хочешь меня — бери. Я не сломаюсь. Я хочу, чтобы ты с ума сходил по мне. Чтобы не мог насытиться. Чтобы каждую ночь просил ещё. Я сглатываю. — Минхо... — Что? — Ты сейчас очень опасные вещи говоришь. — А ты опасные вещи делай. Всё. Контроль летит к чертям. Я переворачиваю его на спину, нависаю сверху, вжимая в матрас. Минхо ахает, но в глазах — удовлетворение. Хищное, довольное. Он знает, что делает. Знал всегда. — Ты специально, да? — рычу я, целуя его шею. — Специально меня провоцируешь? — Может быть. — Змея. — Твоя змея. Я кусаю его плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы он вскрикнул. Зализываю укус языком, чувствуя солоноватый привкус кожи. Минхо выгибается, зарывается пальцами в мои волосы. — Хёнджин... — Что? — Ещё. Я спускаюсь ниже. Грудь, живот, бёдра. Оставляю везде следы — засосы, укусы, красные полосы от пальцев. Хочу пометить его всего. Чтобы каждый сантиметр помнил, что он мой. Минхо стонет, не сдерживаясь. Громко, откровенно. Хорошо, что соседи далеко — или мне плевать. Пусть слышат. Пусть знают, что здесь, в этой квартире, наконец-то случилось то, что должно было случиться десять лет назад. Я беру в рот его член. Минхо вскрикивает, дёргается, пытается отстраниться. — Ты чего? — не понимаю я. — Я только что... я не могу так быстро... — А я не прошу тебя кончать, — я облизываю головку, смотря ему прямо в глаза. — Я просто хочу чувствовать тебя во рту. Он закрывает глаза, откидывает голову. Пальцы сжимают простыню. Я работаю языком, не торопясь, смакуя каждый миллиметр. Он полумягкий, но под моими губами наливается снова, твердеет, оживает. Мне нравится чувствовать эту власть — видеть, как мои действия меняют его тело. — Хёнджин... я сейчас... — Рано, — я отпускаю его, поднимаюсь выше. — Я ещё не готов. — Куда ты готов? — выдыхает он. Я переворачиваю его на живот. Снова. Приподнимаю бёдра, любуюсь видом — раскрасневшаяся кожа, следы от моих пальцев на ягодицах, всё ещё влажное после первой раз. — Сзади хочу, — шепчу я ему на ухо. — Сильно. — Да... — И тихо, — добавляю, зажимая ему рот ладонью. — А то соседи вызовут полицию. Минхо мычит что-то неразборчивое, но я уже вхожу. Без подготовки — смазка ещё осталась, и он всё ещё расслаблен после первого раза. Глубже. Резче. Жёстче, чем в прошлый раз. Я теряю контроль, просто трахаю его, слушая приглушённые стоны, чувствуя, как он сжимается вокруг меня. Минхо пытается двигаться навстречу, но я держу его за бёдра, не давая сменить ритм. Мой ритм. Мой темп. Моя власть. Он кончает вторым, даже не касаясь себя. Просто от того, как глубоко я вхожу, как давлю на нужную точку. Я чувствую, как пульсирует его член, как содрогается всё тело, и это подводит меня к краю. Я выхожу из него, переворачиваю на спину, кончаю ему на живот. Грудь. На лицо чуть-чуть попадает — Минхо морщится, но не отворачивается. Смотрит на меня мутным взглядом, облизывает губы. — Ты... — выдыхаю я, падая рядом. — Я что? — Ненормальный. — Это ты ненормальный. Десять лет копил, а теперь отыграться решил за всё сразу. Я смеюсь. Утыкаюсь лицом в подушку и смеюсь, как идиот. Минхо пихает меня в бок, но сам тоже смеётся. Мы лежим в луже собственного пота и спермы, абсолютно счастливые. — В душ надо, — говорит Минхо. — Надо. — Ты пойдёшь? — А ты как думаешь? Я подхватываю его на руки. Он ойкает, обхватывает меня за шею. — Сумасшедший. — Твой сумасшедший. В ванной я включаю воду, сажаю Минхо на бортик, сам залезаю под струи. Тёплая вода смывает пот, успокаивает мышцы. Минхо смотрит на меня, как на божество. — Иди сюда, — зову я. Он встаёт под душ, прижимается ко мне спиной. Я обнимаю его со спины, целую мокрые плечи, шею. Мы стоим так долго, просто чувствуя тепло воды и друг друга. — Хёнджин. — М? — Я боялся, что это будет неловко. — Что именно? — Ну... мы же не виделись десять лет. Я думал, может, мы изменились. Может, не совпадём. — Совпали? Он поворачивается ко мне. Вода стекает по лицу, по ресницам, губам. — Совпали. Я целую его. Под водой, которая заливается в рот, но мне плевать. — Я всё равно не насытился, — шепчу я ему в губы. — Хёнджин. — Что? — У меня там всё болит. Я замираю. — Прости. — Не извиняйся, — он улыбается. — Это хорошая боль. Но дай мне час. — Час? — я приподнимаю бровь. — Всего час? — Хам. — Я есть хам. Твой хам. Минхо закатывает глаза, но улыбается. Мы вытираемся, я даю ему свою футболку — огромную, до колен. Сам натягиваю домашние штаны. Идём на кухню. Я включаю чайник, достаю какие-то закуски, фрукты. Минхо садится за барную стойку, болтает ногами. — У тебя уютно, — замечает он. — Это всё река, — я киваю на окно. — Вид успокаивает. — А раньше кто успокаивал? Я смотрю на него. Он смотрит в ответ. — Никто. Я просто работал. Строил ресторан. Смотрел на воду и представлял, что когда-нибудь ты здесь будешь. — И вот я здесь. — И вот ты здесь. Я подхожу к нему, разворачиваю на стуле к себе, встаю между его ног. Минхо обнимает меня за талию, прижимается щекой к груди. — Я никуда не уйду, — обещает он. — Я не отпущу. Чайник закипает. Мы не двигаемся. — Чай будешь? — спрашиваю я. — Только если ты тоже. Я завариваю чай. Мы пьём его на диване, глядя на ночной город. Я обнимаю Минхо одной рукой, он положил голову мне на плечо. Тишина. Покой. Проходит час. Я чувствую, как его рука ложится мне на бедро. Пальцы поглаживают кожу через тонкую ткань домашних штанов. — Час прошёл, — шепчет он. — Я помню. — И? — И я всё ещё хочу тебя. — Хорошо. Мы идём в спальню. Снова. И я знаю, что этой ночью мы не уснём. И плевать. Мы отсыпались десять лет. Теперь время догонять. — Только в этот раз, — Минхо ложится на спину, глядя на меня, — медленно. — Медленно? — Да. Я хочу чувствовать каждую секунду. Я киваю. Медленно — так медленно. Я вхожу в него плавно, глядя в глаза. Целую вечность. Минхо выдыхает, прикрывает глаза, но я прошу: — Смотри на меня. Он смотрит. И мы двигаемся. Медленно. Глубоко. Так, что каждый толчок отдаётся в позвоночнике. Я целую его слёзы — от переизбытка чувств — и шепчу: — Ты моё солнце. — Ты моё небо, — отвечает он. И мы горим. Всю ночь. До рассвета. А когда за окном появляются первые лучи, я смотрю на спящего Минхо и понимаю: я всё ещё не насытился. Но теперь у нас есть время. Много времени. Целая жизнь. Я просыпаюсь первым. Солнце бьёт прямо в лицо — я забыл задернуть шторы. Сквозь веки пробивается тёплый оранжевый свет, и первая мысль: «Надо было купить блэкаут». Вторая мысль: «А почему так легко?» Я открываю глаза. И замираю. Минхо лежит рядом. Спит на животе, раскинув руки, уткнувшись носом в подушку. Одеяло сползло до поясницы, открывая взгляду его спину — всю в моих следах. Красные полосы от пальцев, тёмные засосы на лопатках, следы укусов на плечах. Я смотрю на него и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, почти болезненное. Десять лет. Десять грёбаных лет я просыпался один. В пустой квартире. С мыслями о налогах, поставках, меню, проблемах. Я вскакивал с кровати, как заводной, и сразу нёсся в душ, потом в ресторан, потом по делам, потом снова в ресторан, потом домой, чтобы рухнуть без сил и повторить всё заново. Я не помню, когда в последний раз просто лежал и смотрел на кого-то. Тем более — на него. Минхо всхрапывает во сне. Смешно так, по-детски. Дёргает носом. Я улыбаюсь как идиот и тут же прикусываю губу, чтобы не засмеяться в голос. Осторожно, чтобы не разбудить, я протягиваю руку и убираю прядь волос с его лица. Волосы мягкие, пахнут моим шампунем. И немного им — Минхо. Тем самым запахом, который я помню десять лет. Он что-то бормочет во сне, переворачивается на бок и подгребает мою руку под щёку. Прижимается. Сопит. У меня сердце останавливается. Я лежу, как мумия, боясь пошевелиться. Смотрю на его ресницы, на родинку за ухом (откуда я знаю про родинку? я вчера выучил наизусть всё его тело, вот откуда), на припухшие от моих поцелуев губы. И чувствую, что улыбаюсь. Не той дежурной улыбкой, которой я встречаю гостей в ресторане. Не той хищной усмешкой, которой я награждаю нерадивых поставщиков. А по-настоящему. Широко. По-дурацки. До скул. Мне хорошо. Мне, блядь, просто хорошо. И это так непривычно, что я даже боюсь дышать. — Ты чего не спишь? — раздаётся сонный хриплый голос. Я вздрагиваю. Минхо приоткрывает один глаз, смотрит на меня мутно, непонимающе. — Доброе утро, — шепчу я. — Который час? — Понятия не имею. — А почему ты смотришь на меня как придурок? — Потому что ты красивый. Минхо закрывает глаз. Отворачивается. Бурчит в подушку: — Слишком рано для комплиментов. И вообще от тебя перегаром пахнет. Я смеюсь. Серьёзно, я просто смеюсь в голос, откинувшись на подушку. Минхо пихает меня локтем, но беззлобно, скорее для порядка. — Ты чего? — бормочет он. — Ничего. Просто... ты здесь. — А где мне ещё быть? — Не знаю. Вчера я думал, что ты исчезнешь утром. Что это был сон. Минхо замирает. Медленно поворачивается. Смотрит на меня уже двумя глазами — проснувшимися, внимательными. — Хёнджин. — М? — Я никуда не денусь. Я вчера сказал. И сегодня говорю. — Я помню. — Тогда какого чёрта ты с утра пораньше рефлексируешь? Я молчу. Потому что не знаю, как объяснить. Как объяснить, что десять лет одиночества не лечатся за одну ночь? Как объяснить, что я всё ещё боюсь, что это неправда? Минхо вздыхает. Тянется ко мне, кладёт голову мне на грудь. Я обнимаю его, зарываюсь носом в волосы. — Глупый, — шепчет он. — Я здесь. Чувствуешь? — Чувствую. — И что? — И ничего. Просто проверяю. — Проверяй. Я не против. Мы лежим так ещё минут двадцать. Минхо почти засыпает снова, но я чувствую, как урчит его живот. — Есть хочешь? — спрашиваю. — Ага. — Я приготовлю. — Ты умеешь? — Я владелец ресторана, вообще-то. — Владелец ресторана не обязан уметь готовить. — Этот владелец умеет. Лежи. Я выбираюсь из кровати, натягиваю штаны. Минхо провожает меня взглядом — тёплым, сонным, таким... домашним. — Ты что наденешь? — спрашивает он. — А что, не нравится? — Нравится. Очень. Я вообще думаю, что ты слишком сексуальный для утра. Я ухмыляюсь. — Привыкай. На кухне я колдую над яичницей. Достаю авокадо, помидоры, хороший хлеб, который пеку специально для себя в ресторанной печи. Кофе варится в турке — по-турецки, с пенкой, как любит мама. Я напеваю под нос. Потом замираю. Я напеваю? Я, Хван Хёнджин, который обычно слушает в машине только новости и деловые подкасты, стою на своей кухне в полвосьмого утра и напеваю какую-то дурацкую песню, которая играла в ресторане вчера вечером? Охренеть. — Ты чего застыл? — Минхо появляется на пороге кухни в моей футболке, лохматый, заспанный, с подушкой на щеке. Я смотрю на него и чувствую, что улыбаюсь снова. — Ничего. Садись. Он садится за барную стойку, наблюдает, как я жарю яйца. Я ставлю перед ним тарелку — идеальная глазунья, поджаренные томаты, авокадо веером, тосты с кунжутом. — Вау, — выдыхает Минхо. — Ты серьёзно? — А что? — Это выглядит как в ресторане. — Я и есть ресторан, — пожимаю плечами, но внутри приятно греет. — Ешь давай. Он ест. С аппетитом, довольно жмурясь. Я сижу напротив, пью кофе и просто смотрю. — Хёнджин. — М? — Ты странный сегодня. — В каком смысле? — Ты улыбаешься. — Я всегда улыбаюсь. — Не так, — Минхо жуёт помидор, задумчиво глядя на меня. — Ты обычно улыбаешься как... ну, как человек, который хочет что-то продать. А сейчас ты улыбаешься как... не знаю. Как щенок. Я давлюсь кофе. — Щенок?! — Ну или кот. Который наелся сметаны и лежит пузом кверху. — Ли Минхо. — Что? — Я тебя сейчас убью. — Не убьёшь, — он тянется через стойку и целует меня в уголок губ. — Я тебе нужен. Я замираю. Он прав. Он мне нужен. Так нужен, что дышать без него больно. — Доедай, — хрипло говорю я. — Поедем в ресторан. — Зачем? — Хочу тебе всё показать. Днём. При свете. Минхо улыбается. — Ладно. Пока он доедает, я иду в душ. Стою под горячей водой и понимаю, что впервые за долгое время не планирую свой день. Не просчитываю, не организую. Просто хочу, чтобы он был рядом. Выхожу из душа — Минхо сидит на кровати в моей футболке, листает что-то в телефоне. — Твои трусы где? — спрашиваю я. — А зачем они мне? — Чтобы было что снимать вечером. Он закатывает глаза, но краснеет. Мило так, до ушей. — В сумке, наверное. — Одевайся. Поехали. Мы собираемся. Минхо надевает свою одежду со вчерашнего — ну, кроме трусов, которые он всё-таки находит в сумке. Я одеваюсь тщательнее: белая рубашка, чёрные брюки, часы. — Ты как с обложки, — замечает Минхо. — А ты как с моей кровати, — парирую я. — Хам. — Твой хам. В машине играет джаз. Минхо крутит головой, рассматривая район. Я ловлю себя на мысли, что хочу ему всё показать. Не только ресторан — весь город. Всю свою жизнь. — Хёнджин. — М? — Ты реально другой. — В смысле? — Ты расслабленный, — Минхо смотрит на меня с интересом. — Я вчера, когда ты к столику подошёл, думал, ты меня убьёшь. Такой весь собранный, холодный, колючий. А сегодня — просто... мягкий. — Я всегда такой, — говорю я. — Просто никто не видел. — А теперь вижу я. — А теперь видишь ты. Мы паркуемся у ресторана. Ещё закрыто, персонал приходит к одиннадцати, но у меня есть ключи. Я открываю дверь, пропускаю Минхо внутрь. В зале тихо, пахнет деревом, кофе и чистящими средствами. Солнце пробивается сквозь жалюзи, рисуя полосы на столах. Минхо идёт между столиками, трогает скатерти, рассматривает декор. — Это ты сам придумал? — Сам. — А это? — он показывает на стену с фотографиями. Я подхожу ближе. На стене висят чёрно-белые снимки. Город, люди, еда. И один портрет — парень в школьной форме, сидит на подоконнике, читает книгу, свет падает так, что лица почти не видно. Минхо замирает. — Это... — Библиотека. Наша школа. Ты. — Откуда?.. — Я фоткал. Тайком. Тогда проявил, сохранил. Думал, когда-нибудь покажу. Минхо молчит. Смотрит на фотографию. Я вижу, как дрожит его рука. — Хёнджин... — Я же говорил. Всё для тебя. Он поворачивается. В глазах снова блестят слёзы. — Ты ненормальный. — Знаю. — Я тебя люблю. Я выдыхаю. Словно всё это время ждал именно этих слов. — И я тебя люблю. Мы стоим посреди пустого зала, обнявшись. Солнце светит в окна, играет на полированном дереве. И мне кажется, что даже воздух здесь стал другим — светлее, теплее. — Знаешь, — шепчет Минхо мне в плечо. — Я вчера боялся, что ты прогонишь меня утром. Что это была просто ночь. Что для тебя это... — Для меня это всё, — перебиваю я. — Ты — всё. Точка. — Откуда такая уверенность? Я отстраняюсь, смотрю в его глаза. — Потому что я десять лет не мог насытиться воспоминаниями о тебе. А теперь ты здесь. Живой. Настоящий. И я чувствую, что могу дышать. По-настоящему. Впервые за десять лет. Минхо улыбается. Сквозь слёзы, но улыбается. — Тогда дыши. — Дышу. Мы целуемся. В моём ресторане. В моём "Солнце". Которое наконец-то взошло. Стук в дверь заставляет нас отпрянуть. За стеклом стоит Хёндон, мой помощник, с лицом "я ничего не видел, босс", но на самом деле видел всё. — Открывай, — вздыхаю я. — Рабочий день начинается. Минхо смеётся, утирая слёзы. — А вечером? — Что вечером? — Вечером продолжим? Я смотрю на него. На этого человека, который перевернул мою жизнь за одну ночь. — Вечером, завтра, послезавтра, всегда. Ты понял? — Понял. Хёндон открывает дверь, впуская персонал. Официанты снуют туда-сюда, косятся на нас, но молчат. Я беру Минхо за руку. — Пойдём, покажу кухню. — А можно? — Ты теперь всё можешь. Мы идём на кухню, и я чувствую, как внутри разрастается что-то новое. То, чего не было вчера. Спокойствие. Счастье. Надежда. И пусть вчера я был колючим ресторатором, который раздавал крепкие словечки налево и направо. Сегодня я просто Хёнджин. Который любит. И которого любят в ответ. И это лучшее, что могло со мной случиться.