Жизнь это лишь будущее

      Её заказчик тучный мужчина, которых Ада повидала огромное количество за всю жизнь. Он смотрит на неё пристально, огибая взглядом изгибы женского тела.       — Что ты знаешь о нём? — спрашивает Эдрик и Вонг суживает глаза, разглядывая протянутую фотографию. На снимке — молодой Леон Кеннеди, свежий и полный идеалов, но то, что Ада могла бы о нём рассказать, напрямую зависит от того, сколько он готов заплатить.       — Ничего, конечно же, — она улыбается уголком губ.       Мужчина в кресле понятливо кивает и устремляет свой взор в потолок. Возможно, задумчиво пересчитывает пылинки летающие в солнечных лучах.       Вообще Ада не хотела иметь с ним какое либо дело, стоило только переступить порог кабинета. Светлые тона и просторные окна — на фоне этого она выделяющаяся клякса, бельмо на глазу. Интерьер её не волнует, но годы в деле научили замечать детали: дорогие статуэтки на полке, явно из какой-то экзотической коллекции, и рамка с фотографией на стене — там, наверное, его дочка, с той же фальшивой улыбкой, что и у папаши.       — Леон Кеннеди нынче хорошо известен в округах, — начинает заказчик Эдрик, постукивая пальцами по столу, — он стал фигурой обсуждения на светских мероприятиях.       Ада поправляет прядь волос, настырно лезущую в лицо. Она никогда не питала любви к шумным балам, вечеринкам или барам — тем местам, где она сидит одна в облегающем платье с разрезом на бедре, загадочная и неприступная. Светские мероприятия ей нравились куда больше — там есть настоящая роскошь: блеск дорогого пиджака губернатора, который ласкает взгляд, или изысканная причёска Эшли Грэхэм собранная в элегантный пучок.       Эшли теперь не та девчонка, которую спасали от культистов; годы добавили ей шарма — первые морщинки вокруг глаз делают её лицо живым.       Ада всегда восхищалась такими женщинами: они носят свою власть легко, как жемчужное ожерелье. Интересно, думает Ада, как Эшли справляется с этой ролью — быть вечным символом спасения, когда весь мир смотрит на тебя как на хрупкую принцессу, а внутри ты уже закалённая сталь.       Ада была на том банкете всего мельком — он был посвящён десятилетию победы над биотеррористической угрозой. Политики, агенты, выжившие — все собрались в огромном зале с хрустальными люстрами, чтобы похлопать друг друга по плечу и притвориться, что кошмары забыты. Тосты за героев, речи о единстве, а на деле — просто повод для сделок и интриг под шампанское.       Там она и увидела Леона — возмужавшего, с отметинами жизни на лице. Ему идет угрюмый взгляд, редкая щетина. Вонг даже подумала, что годы сделали его ещё интереснее: морщины у глаз от бессонных ночей, плечи, привыкшие к тяжести оружия. Они не пересеклись лично, и едва ли Кеннеди её заметил — он всё время смотрел в пол, словно вспоминая старые битвы. Да и вряд ли узнал бы: она отрастила волосы до лопаток, забывая подстричь их в хаосе заданий, и теперь они вились, как тени её прошлого.       Эдрик отрывает взгляд от потолка и наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол. Его пальцы перестают барабанить. Ада видит, как в его глазах мелькает расчёт — типичный для таких, как он, жирных котов, что думают, будто деньги решают всё. Ну, в чём-то они правы, но только в чём-то.       — Хорошо, мисс Вонг, — произносит он. — Давайте не будем ходить вокруг да около. Мне нужна информация о Кеннеди. Триста тысяч.       Эдрик, наверное, хочет использовать Леона в какой-то политической игре — Кеннеди теперь не просто агент, он символ, и такие, как этот тучный тип, любят ломать символы, чтобы на их обломках строить свои империи. А может, дело в старых делах с вирусами, в тех корпорациях, что всё ещё копошатся в тени. Вонг не спрашивает — детали её не волнуют, пока платят. Но три сотни? Это даже не смешно. Она откидывается в кресле, скрещивая ноги.       — Четыреста, — говорит она наконец.       Он морщится, но кивает.       — Ладно, четыреста. Но чтобы было стояще. Начинайте.       Ада вздыхает, поправляя ту же непослушную прядь. Согласилась? Конечно, за такую сумму она бы и душу продала, если бы та у неё ещё была. Но что ей рассказывать про Леона? Эта информация могла бы пригодиться в прошлом — когда он был доверчивым мальчишкой в свои двадцать один, готовым рисковать жизнью за незнакомку в красном платье. Тогда его было легко обвести вокруг пальца: пара улыбок, намёк на тайну, и он уже лезет в пекло, думая, что спасает мир. Или в двадцать семь, преданный своему делу до фанатизма, с той упрямой челюстью и шрамами, что делали его ещё привлекательнее — он верил в справедливость, в правительство, в то, что добро побеждает. Ада могла бы расписать, как он колеблется перед предательством, как его совесть — это его слабость, как он всегда выбирает спасать, даже если это глупо.       Но сейчас? Они не виделись больше шести лет — с тех пор, как он ушёл в тень после последней заварушки, а она продолжила свою игру в шпионов и двойных агентов. Что она могла бы сказать? Что Леон в свои сорок девять стал ещё твёрже, как старый дуб, потрёпанный бурями, но не сломленный? Что его угрюмость теперь не маска, а суть — он разучился доверять, но всё равно тянется к людям, как мотылек к огню? Или про то, как на том банкете он стоял один, сжимая бокал, и взгляд его скользил по толпе, ища угрозы, а не друзей. Эдрик хочет уязвимости, но Ада знает: настоящая слабость Леона — в его силе, в том, что он не сдаётся. Расскажет ли она это? Конечно, но вполовину — ровно столько, чтобы деньги перекочевали в её карман, а Леон остался в безопасности. В конце концов, она всегда оставляла ему шанс.       — Ладно, — начинает она, понижая голос, словно делится секретом. — Леон в молодости был идеалистом, таким, кого легко заманить в ловушку...       Она рассказывает немало, те факты, стоящие свои деньги. Эдрик жадно впитывает каждое слово. Она не врёт — это правда, полезная для такого, как он, кто, наверное, планирует какую-то подставу или вербовку. Ада обычно не связывается с такими, но терять ей уже нечего.       Ей уже пятьдесят один. Она всегда сидит в пустой квартире на верхнем этаже небоскрёба. Свет от люстр падает на зеркало в прихожей — в нём отражается женщина с всё ещё идеальной осанкой, с волосами, в которых прибавилось серебра. Лицо почти то же — она смотрит на своё отражение и думает: вот оно, всё, что осталось.       Всю жизнь она отдала агентству. Не одному — многим, перетекая из одной тени в другую, меняя флаги и хозяев, как перчатки. Деньги? Их всегда было больше, чем нужно. Счета в офшорах, наличные в тайниках по всему миру, недвижимость, о которой никто не знает.       Мир предлагал ей именно это — деньги, власть, иллюзию контроля. И она брала. Брала, потому что больше ничего и не предлагалось. Детей? Семьи? Нет, это никогда не было её выбором. Она видела, как матери ломались от страха за ребёнка, как отцы продавались за безопасность близких. Ада предпочла остаться одна — независимой.       Леон, к усмешке на губах Ады, женился.       Она узнала об этом случайно — или не совсем случайно. Несколько лет назад, когда любопытство оказалось сильнее привычного равнодушия, Ада ввела его имя в поисковики, которые обычные люди даже не знают. Нашла фотографии: он и она — женщина с мягкими темными волосами — Лора. Они гуляют по парку где-то в пригороде, держатся за руки. На одном снимке — на безымянном пальце блестит тонкое обручальное кольцо. Аде интересно, знает ли Лора сколько этими пальцами Леон переломал чужие судьбы. А скольких спас? Вонг смотрела на это фото дольше, чем следовало. Потом закрыла вкладку и больше никогда не возвращалась. По крайней мере, вслух она себе в этом не признаётся.       Иногда она встречает его на улице. Нечасто — город большой, а они оба мастера исчезать. Но бывает: он выходит из кафе, она проходит мимо через дорогу, или он стоит у светофора в штатском, уже без той угрюмой брони, которую носил раньше. Ада ловит себя на том, что замедляет шаг. Хочет подойти. Просто подойти, посмотреть ему в глаза и спросит: «Ты всё ещё предан мне, Леон?»       Она хочет знать правду. Правда ли Лора — его настоящая любовь, или просто удачная попытка заполнить пустоту, которую Ада оставила после себя? Правда ли, что он больше не смотрит на других женщин так, как смотрел на неё когда-то — с той смесью боли, желания и веры, от которой у неё до сих пор перехватывает дыхание? Или это всё давно истлело, и кольцо на его пальце — просто способ сказать миру: «Я живу дальше»?       В пятьдесят один жизнь не заканчивается. Ада это знает. Тело ещё слушается, разум остёр, рефлексы не подвели ни разу. Но кто её примет такой? С руками, перепачканными кровью чужих и своих решений. С прошлым, которое не спрячешь под платьем. С сердцем, которое так и не научилось любить по-настоящему, только разрушать и уходить.       Нужно ли ей вообще, чтобы кто-то её принимал?       Иногда она думает о прошлом — и это уже само по себе странно. Ада Вонг не из тех, кто копается в воспоминаниях. Она всегда жила вперёд: следующий контракт, следующий город, следующая ложь. Прошлое — это просто старые фотографии в чужом альбоме, которые можно сжечь, если вдруг станут мешать. Но в последнее время мысли возвращаются, особенно когда она лежит в ванне.       Вода горячая, почти обжигающая, пар поднимается к потолку, размывая очертания плитки. Она лежит, запрокинув голову, волосы разметались по краю ванны. И вот тогда речь снова заходит о Леоне. Не вслух, конечно. Просто в голове вдруг всплывает его лицо — не то молодое, с наивными глазами, а уже то, последнее, что она видела: усталое, с глубокими складками у рта, но всё ещё с той же упрямой искрой.       Это не тоска по утраченной любви. Не та боль, когда теряешь человека, без которого дышать тяжело. Это другая тоска — мелкая, раздражающая, как потерянная красивая безделушка. Ты знаешь, что она тебе на самом деле не нужна, что без неё жизнь не хуже, но всё равно ходишь по квартире, заглядываешь под диван, в ящики, под кровать — и злишься на себя за то, что вообще ищешь.       Они прошли многое. Или прошли ничего — смотря как считать. Сколько раз они спасали друг друга? Сколько раз она уходила от него, а он всё равно тянулся за ней? Сколько ночей, когда смерть была ближе, чем дыхание, и они сливались в одно, чтобы просто почувствовать, что ещё живы?       Ада не тоскует. Она на это просто не способна. Эмоции — это роскошь для тех, у кого есть время умирать от них. У неё времени никогда не было. Но всё же.       Всё же, если бы она позволила ему остаться?       Если бы в тот раз, шесть лет назад, после мотеля, она не ушла на рассвете, оставив только записку с одной фразой: «Не ищи». Если бы она сказала: «Оставайся.»        Что было бы?       Может, они бы попытались жить как люди. Квартира где-нибудь на окраине, где никто не знает их имён. Утро с кофе, вечер с фильмами, которые оба ненавидят, но смотрят, потому что так делают нормальные пары. Может, он бы учил её готовить — нелепо, смешно, с матом и обожжёнными пальцами. Может, она бы научилась спать всю ночь, не хватаясь за нож под подушкой. Может, он бы перестал смотреть в пол на банкетах, а она — считать пылинки в солнечном луче чужого кабинета.       Наверное, потом расстались бы окончательно, оставив после себя только шрамы и пустые комнаты.       Ада проводит пальцем по поверхности воды, рисует круги, которые тут же исчезают. Нет, она не жалеет. Жалость — это тоже роскошь. Но вопрос всё равно висит в воздухе, как пар над ванной: а что, если бы?       Она закрывает глаза. Вода остывает. Телефон на раковине наконец вибрирует — работа зовёт.       Ада поднимается, вытирается, надевает халат. Прошлое остаётся в воде, которая уходит в слив.       Но безделушка всё равно где-то там, в глубине квартиры. И она всё равно будет искать её глазами, когда никто не видит.