Глава 6
12 марта 2026 г., 23:28
В тот вечер она шла, решив наконец получить ответы. Вверх по длинному изгибу холма. Мимо ржавой таблички и тропинки, где близняшки однажды растворились в тумане. Небо было розовым от угасающего света. Она не стала писать сообщение. Только тяжелое дыхание в груди и вопрос, нарастающий в горле. Главные ворота в конце подъездной дорожки были закрыты, но не заперты на замок.
Она вошла.
В саду было тихо. Дом тихо возвышался — многоуровневое кирпичное строение, стены увиты диким плющом, высокие окна, расположенные, словно внимательные глаза. Это был не тот дом, что выставляет себя напоказ. Он стоял с тяжелым грузом, словно существовал дольше, чем сам город, и не собирался объяснять, почему. Зимний сад примыкал с дальней стороны — стекло и металл в тёмной бронзовой раме, чуть мерцающие в переменчивом свете. Не освещённый. Не светящийся. Вобрав всё это взглядом и сделав глубокий вдох, она пошла. Дорожки были, в основном заросшие. Небольшой пруд с карпами кои, насос которого был выключен. Заросли лаванды, вытянувшиеся и ломкие от запущенности. Но даже в своей дикости это место было странно ухоженным. Миранда не бросила сад. Она позволила ему зарасти. Между этим была разница.
Энди вела пальцами вдоль живой изгороди, подстриженной так, будто это когда-то что-то значило. Её ботинки поднимали листья на гравийной дорожке, которая вела к арке, увитой плетистыми розами — расцветшими, побуревшими и расцветшими снова. Стояло старое деревянное кресло, обращённое к морю, а рядом с ним — каменная чаша с гладкими речными камушками. По меньшей мере на трёх были нацарапаны слова — на одном ОСТАВАЙСЯ, на другом ДОСТАТОЧНО, на третьем просто НЕТ.
Энди шла дальше.
Мимо пары промокших под дождём кашпо. Мимо двери, оставленной полуоткрытой, — за ней виднелось что-то похожее на сарай для инструментов, только инструменты были антикварными, безупречно развешанными, чистыми. Словно ждали возвращения кого-то конкретного. Наконец она обогнула дом сзади. Боковая стена зимнего сада была полностью из стекла — затенённая изнутри. Она шагнула ближе и заглянула.
Ряды ночных растений. Лозы, задрапированные как занавески. Стол, накрытый на одного. И там — внутри, сидящая в профиль, неподвижная — Миранда. Застывшая. Как скульптура. Её рука лежала на закрытом блокноте. Рядом с локтем стояла нетронутая кружка.
Энди отступила назад.
Сердце ударило раз. Два. Потом снова, сильнее.
Она медленно двинулась вдоль стекла, одна рука скользила по кирпичу, словно сам дом мог дышать. Она хотела найти вход — не просто в зимний сад, а к ней. Трещину в архитектуре. Одно окно было приоткрыто. Она остановилась там, прислушиваясь. Ничего. Ни слов. Только едва слышное дыхание и капель воды где-то в глубине дома.
Она повернулась обратно к саду. И тут она увидела это — шесть стеблей, слабо светящихся в угасающем свете. Не посажены. Не в горшках.
Растущих. В почве прямо за стеной зимнего сада. «Призрачная труба».
Миранда посадила их. Не сохранила. Посадила в глубокую тёмную почву своего сада.
Энди присела, коснулась пальцами края почвы. Прохладная. Влажная. Намеренная.
Она медленно поднялась. Посмотрела на дом.
Это было не просто затворничество. Это было горе. И капитуляция. И, возможно, — если она права — что-то вроде доверия. Она не постучала. Она подождала. И наконец — медленно — Миранда поднялась. И подошла к двери.
Воздух внутри зимнего сада был плотным от тепла и мелиссы. Миранда открыла дверь лишь наполовину, но Энди шагнула внутрь прежде, чем та успела передумать. Она не ожидала увидеть её такой — не резкой, не величественной, не собранной.
Миранда обернулась и опустилась в кресло с высокой спинкой рядом с цитрусовым деревом, опустив плечи, с помятыми рукавами, натянув на колени изношенное одеяло. Она выглядела измотанной. Не совсем хрупкой, но истощенной, словно что-то внутри нее слишком долго горело без топлива.
Энди тихо закрыла дверь за собой.
— Вы выглядите ужасно, — сказала она — слишком тихо, чтобы это было жестоко.
Уголок рта Миранды дрогнул.
— И всё же я всё ещё более любезная хозяйка.
Чай был уже налит — бледный, травяной, слабо заваренный. Энди села напротив и позволила пару подниматься между ними, как вуали. Некоторое время ни та, ни другая ничего не говорили.
— Я видела «Призрачную трубу», — наконец сказала Энди. — Вы её посадили.
Миранда не ответила сразу. Потом:
— Я думала, она не приживётся.
— Почему?
Миранда посмотрела на неё, её взгляд был медленный и тёмный.
— Она растёт только в глубокой тени. И только когда её оставляют в покое.
Энди помолчала, давая этому осесть.
— А Датура?
Рука Миранды сжала ручку чашки крепче.
— Она драматична. Требовательна. Прекрасна, когда ей угодно. Но токсична, если неловко обращаться.
— Это звучит знакомо, — пробормотала Энди.
Снова мелькнуло что-то похожее почти на улыбку.
— Я раньше держала её в центре зимнего сада, — сказала Миранда. — Чтобы помнить: не всё предназначено для прикосновений.
— А теперь?
— Теперь она цветёт на своих условиях. Я перестала пытаться её приручить.
Энди посмотрела на неё, внимательно посмотрела — усталость под высокими скулами, лёгкое дрожание в запястье, когда она потянулась за ложкой. Это была не та женщина, которая писала резкие записки и исчезала за зеркальными стенами. Это был человек, закалённый жизнью.
Энди не спросила почему. Пока нет. Вместо этого она налила ещё чая.
***
Энди не собиралась задерживаться надолго, если вообще собиралась. Чай остыл. Миранда почти не двигалась. Теперь она сидела, откинувшись в кресле, бледные пальцы свободно были переплетены на коленях — словно берегла силы, не желая в этом признаваться. Энди встала. Миранда её не остановила. Она медленно двинулась по зимнему саду, позволяя пальцам скользить по листьям горшечного шалфея, касаясь ломких краёв папоротника. У всего здесь был ритм. Полуприрученное. Полузаброшенное. Словно место выдыхало после долгого напряжённого вдоха. Энди хорошо выглядела в этом свете, хотя сама не знала об этом. Тёмные джинсы с отворотами у щиколоток. Угольно-серый свитер, рукава которого были чуть велики, задраны выше локтей. Волосы были немного растрепаны, небрежно скручены, прядь завивалась у щеки. Она выглядела как человек, который писал всю ночь и забыл посмотреть в зеркало утром. Взгляд Миранды проследил за ней. Энди остановилась у дальней стены — той, вдоль которой выстроились зеркала. Некоторые были запотевшими. Некоторые исцарапаны так, что уже не отражали. Несколько криво прислонились к раме недостроенной беседки. Она разглядывала их одно за другим — так, как разглядывают старый синяк: осторожно, не нажимая. И тут она нашла его. Большая овальная рама — пустая. Без стекла. Без задней стенки. Только форма того места, где должно было быть отражение, а его не было. Энди обернулась. — Что случилось с этим? Глаза Миранды не поднялись. — Оно разбилось. — И вы не заменили его? — Я не видела смысла. Энди посмотрела сквозь него. Пустое пространство не вернуло ей никакого её отражения. Только воздух. И лозы. И едва различимый силуэт Миранды вдали. — Вы обычно держите сломанные вещи при себе? — Только красивые. Энди подошла ближе, разглядывая края. Латунь потемнела. Углы мягкие. Его держали в руках — когда-то. Возможно, часто. — Вы когда-нибудь думали о том, чтобы починить его? Миранда помедлила перед ответом. — Я думала о том, чтобы выбросить его. — И? — Оно всё ещё здесь, не правда ли? — Вы думаете, если бы я посмотрела в него, я бы всё равно что-то увидела? — спросила Энди. Голос Миранды стал тише. — Я думаю, некоторые люди проявляются только в отсутствии. Эта фраза повисла между ними на некоторое время. Энди вернулась на своё кресло. Села осторожно — как будто воздух был хрупким. — Я раньше ненавидела зеркала, — сказала она. — Они всегда показывали мне что-то, чего я не узнавала. Как будто пытались меня исправить. Миранда не ответила. Но взгляд в её глазах смягчился — почти незаметно. Энди сунула руку в карман, достала сложенную страницу из блокнота. Энди медленно встала. Миранда смотрела на неё. — Я кое-что написала. Мне кажется, это о Датуре. Или, может быть, о вас. Или обо мне. Я уже не могу различить. Миранда не потянулась за страницей. Но и убрать её не попросила. «Призрачная труба» покачивалась в нескольких шагах за стеклом зимнего сада, её лепестки были широко раскрытые и пульсирующие в ночи. Пустая рама оставалась тихой. Они тоже. Но тишина между ними теперь была другой. Она не отдавалась эхом. Она держала.
