Глава 9
18 марта 2026 г., 00:35
Она хранила осколок, зарытый под вкладыши для ящиков и образцы сухих цветов, под пакетиками с семенами, к которым не прикасалась три сезона. В большинстве дней она забывала, что он там лежит. Или говорила себе, что забыла. Миранда разбила его три года назад. Она не хотела бить по нему. Она помнила звук. Резкий, кристально чистый треск, словно что-то разворачивается в воздухе. Это даже не было больно. Поначалу. Была только внезапность, а потом вся кровь, а потом осознание того, что она хотела, чтобы оно разбилось.
После она сняла раму, но так и не заменила стекло. Она сказала девочкам, что оно упало. Они не стали переспрашивать. Она сохранила один осколок — самый большой — не из сентиментальных соображений, а потому что выбросить его казалось нечестным. Если ты разбиваешь отражение, разве ты не должен жить с его осколком?
И вот она снова держала этот осколок в ладони. Холодный. Неровный. Тяжёлый, заострённый с одного конца, как зуб.
Она не знала, почему ей пришла в голову Андреа. Знала только, что пришла. Миранда не верила в метафоры. Но она верила в предметы. В вес.
Она нашла необработанную деревянную раму в коробке с неиспользованными вещами. Она не подходила по форме. В этом и был смысл. Она обрезала картон для задника, запечатала края золотой фольгой — не аккуратно, но осторожно. Как шов, который не должен был исчезнуть.
Никакой записки. Никакой истории. Просто осколок.
***
Энди пришла до официального открытия дверей, ключ уже был в руке, плечи напряжены после беспокойной ночи. Воздух был прохладным, резким от эвкалипта и влажного камня. Её дыхание туманилось перед ней, когда она вошла в оранжерею. Она прошла своим обычным маршрутом. Полила саженцы. Открыла верхнюю вентиляционную решетку. Проверила розмарин, который теперь упрямо цвел. И тут она увидела это. На старом рабочем столе у окна стояла рама. Она остановилась. Подошла медленно. Она была простой: необработанное дерево, матовое, чистое. Внутри — осколок антикварного зеркала, край позолочен тонкой линией золотой фольги. Само стекло было несовершенным, мутноватым по краям и треснувшим с одной стороны — но всё ещё достаточно целым, чтобы отразить её лицо, пойманное в утреннем свете. Она потянулась к нему осторожно, кончики пальцев коснулись края. Никакой записки. Никакого послания. Но это было посланием. И она почувствовала, как оно приземлилось в груди, как звук слишком низкий, чтобы его услышать. Она села на ближайшую скамейку, держа раму на коленях, прослеживая большим пальцем прохладную текстуру дерева. Что-то в ней — в её сломанности, в её заботе — делало её тяжелее, чем она ожидала. Телефон завибрировал. Она проигнорировала. Потом снова. И снова. Она вздохнула, вытащила его из куртки и ответила. Резко выдохнула через нос — не думая, просто реагируя. — Что, — сказала она, тихо. Голос Нейта прорвался немедленно, уже резкий. Уже слишком громкий: — Господи, наконец. Ты представляешь, как ты всех с ума сводишь? Она не ответила. — Твоя мама звонила мне три раза. Дуг и Лили думают, что ты в больнице. Или умерла. Твой папа сказал, что, если ты скоро не перезвонишь, он сам к тебе прилетит. — Это больше не твоя проблема, — пробормотала она. — Ещё как моя. — Быстрый вдох. — Ты даже адрес не оставила, Энди. Ты просто исчезла. — Это не исчезновение, — сказала она. — Это уход. Разница есть. — Не тебе читать мне лекции о семантике после того, как ты пропала, как ребёнок. — Слова ударили. — Повзрослей. Позвони родителям. Они волнуются, потому что им не все равно, а не потому что они не правы. Энди вдавила большой палец в угол рамы у неё на коленях. Достаточно сильно, чтобы оставить след. — Ты не беспокоишься, — сказала она, голос был тихим. — Ты просто злишься, что не смог меня остановить. Это что-то сломало в нём. — Знаешь, что? Может, я и пытался тебя остановить. Именно от этого — от того, чтобы ты убегала и заползала в первый попавшийся грустный городок, который заставляет тебя чувствовать себя особенной. От того, чтобы ты играла жертву и притворялась, будто не сама создала половину того дерьма, на которое жалуешься. Она сглотнула с трудом. — Ты так хорошо это делаешь, — продолжил он, теперь уже тихим голосом. Жестоким. Знакомым. — Сводишь всё к своим чувствам. К своему творчеству. К своим маленьким трагедиям. Бедная Энди, никто её не понимает. У неё перехватило дыхание. Она молчала. — Ты ушла, потому что это было легче, чем разбираться с беспорядком, который ты сама же и устроила. Снова. Она выдохнула. Медленно. Дрожа. — Ты не имеешь права причинять мне боль за то, что я ушла, только потому что я наконец это сделала, — ответила она бесстрастно. Он хотел сказать что-то ещё, но она закончила разговор. После этого наступила такая мгновенная тишина, что у неё закружилась голова. Она оставалась там, сидя на скамейке, глядя вниз на зеркало. Её отражение дрожало в деформированном стекле, по краю там, где золотая фольга мерцала, как шрам. Она не заплакала сразу. Но когда это случилось, слезы были негромкими. Просто медленное вытекание чего-то, что она слишком долго держала в себе. У служебного коридора Миранда не двигалась. Она собиралась только проверить вентиляцию, о которой забыла во время утреннего обхода оранжереи. Теперь она стояла как вкопанная, пальто всё ещё было накинуто на руку, наполовину в тени. Она не хотела видеть Энди в таком состоянии. Но увидела. И не могла отвести взгляд. А теперь Энди сидела, повернувшись спиной наполовину, телефон лежал экраном вниз рядом на скамейке, рамка с осколком всё ещё лежала у неё на коленях. Её плечи задрожали один раз. Потом ещё раз. Миранда шагнула вперёд. Звук её лоферов по плитке был мягким, но Энди услышала. Она резко подняла голову, вытирая лицо манжетой рукава. — Чёрт, — прошептала она. — Я не знала, что здесь кто-то есть. Миранда остановилась. — Меня не было, — сказала она. — Но теперь я здесь. Энди отвела взгляд, дыша через нос. Голос всё ещё был хриплым. — Извини. Я просто... мне нужна была минута. — Тебе не нужно извиняться за то, что тебе нужна минута. Пауза. Миранда сделала осторожный шаг ближе. Потом ещё один. Она медленно села на скамейку — не совсем рядом, но достаточно близко, чтобы их тени перекрывались на полу. — Я не хотела, чтобы ты это видела, — сказала Энди, пытаясь улыбнуться и не сумев. Миранда покачала головой. — Ты не хотела. Но я видела. Они некоторое время сидели молча, расстояние между ними было напряженным, но не невыносимым. Миранда посмотрела на осколок у Энди на коленях — на то, как её руки всё ещё парят вокруг него, словно она не уверена, имеет ли право его держать. — Он часто звонит? — тихо спросила Миранда. Уголок рта Энди дрогнул. — Раньше часто. Я его заблокировала. Потом разблокировала. Не знаю. Глупо, да? — Нет. — Голос Миранды был тихим. — Это знакомо. Это удивило Энди. Она посмотрела на неё. Миранда не смотрела на неё. Просто вперёд — на мелиссу. На края света. — Такие люди умеют убедить тебя, что их голос — последний, который определяет тебя. Энди сглотнула. — От этого трудно отучиться. Ещё пауза. Потом Миранда медленно опустила руку в карман пальто и достала маленький льняной носовой платок. Без вышивки. Мягкий, потёртый и чистый. Протянула. Без настойчивости. Без требования. Энди взяла. Прижала к лицу. Вдохнула. — Спасибо, — сказала она дрожащим голос. Миранда кивнула. Всё ещё не глядя. — Всё хорошо, — сказала она тихо. — Можно немного рассыпаться. Тебе не всегда нужно держать всю раму целой.***
Была почти полночь, когда Энди села писать. Оранжерея давно опустела, последний посетитель ушёл ещё до заката. Она задержалась допоздна, пересаживая зимние травы, притворяясь, что это по работе. Но на самом деле речь шла о приятном покое. О том, который приходит после того, как кто-то не пытается тебя исправить. Просто сидит рядом и позволяет тебе дышать Осколок зеркала она принесла домой вместе с собой. Теперь он стоял, прислонённый к подоконнику, слегка наклонённый, чтобы отражать свет уличного фонаря. Линия трещины ловила свет, словно нить, протянутая сквозь стекло. Не разбитое. Просто изменённое. Она открыла блокнот. Уставилась на страницу. Почерк был небрежнее, чем обычно. Маленькие колебания в каждой петле и линии. И потом: Ты не задаёшь вопросов, и может быть именно это мне было нужнее всего. Не кто-то, кто будет спрашивать. Просто кто-то, кто останется. Она помолчала. Покусала конец ручки. Потом продолжила: Есть что-то странное в том, чтобы быть увиденной кем-то, кто не пытается тебя изменить. Кто просто позволяет тебе быть — как свет на стекле или лоза, нашедшая собственное направление. Ты дала мне что-то сломанное. Не чтобы предупредить. А чтобы сказать, что оно всё ещё отражает. Это самое близкое к надежде, чего я касалась за последнее время. Она остановилась там. Не подписала. Не сложила. Просто медленно вырвала, оставив страницу с необработанными краями и без украшений. На следующее утро она вложила его в бледный конверт. И положила не на скамейку, не у двери. А засунула прямо внутрь пустой рамы на зеркальной стене оранжереи Миранды. Той, с которой всё началось. Той, которую Миранда так и не заменила.***
С водопроводом всю неделю что-то было не так — слабый напор в крыле черенкования, тихое шипение под одной из скамеек, безошибочный звук чего-то, что не совсем в порядке. Энди собиралась сообщить Найджелу, но он уехал на несколько дней на конференцию по пермакультуре на севере штата. Она решила попробовать справиться сама. Гаечный ключ был слишком большим. Угол — слишком неудобным. Она как раз ползла под скамейкой, упершись коленом в бетонный горшок, её рубашка задралась на животе, когда услышала, как открылась дверь. — Тебе не следует быть там одной. Энди подняла голову, стукнувшись об нижнюю поверхность скамейки с тихим глухим звуком. — Чёрт… ой. Я не знала, что нарушаю правила. Миранда появилась в поле зрения, закатав рукава, с уже нахмуренным лбом. — Это предохранительный клапан. Если сорвёт — потеряешь половину саженцев. — Вы говорите это так, будто я этого уже не загуглила. — Вы гуглили сантехнику? — Вы говорите это так, будто это не вполне приемлемый источник панических знаний. Миранда не улыбнулась, но что-то около её рта дрогнуло. Потом, без лишних слов, она присела, протянула Энди фонарик и легла рядом с ней на спину. Под скамейкой свет был тусклым. Пыль ловилась в лучах, как блёстки. В воздухе висел запах мокрых корней и ржавеющего металла. Их плечи соприкоснулись. Не совсем прижались — скорее улеглись рядом, как будто гравитация приняла тихое решение. Энди передала Миранде гаечный ключ. Миранда взяла. Тихо выругалась, когда он соскользнул. Энди засмеялась не над ней, а рядом с ней. Тот смех, что состоит в основном из дыхания, почти без голоса, просто существует между ними. Миранда посмотрела на неё. Их лица были близко. Не опасно-близко. Просто достаточно близко, чтобы Энди могла разглядеть россыпь веснушек на щеках Миранды и едва заметный, незащищённый изгиб её губ, когда она сосредотачивалась. — Не говорите, — пробормотала Миранда. — Я и не собиралась. — Собирались. — Не собиралась, — сказала Энди, всё ещё улыбаясь. — Я думала об этом, а это другое. — Вы неисправимы. — Меня называли хуже. Они продолжали работать. Медленно что-то ослабло. Из трубы вырвалось шипение. Вода сменила направление. Давление выровнялось. Миранда проверила соединение, вытерла тыльной стороной ладони лоб, отводя волосы назад. — Вот, — сказала она, удовлетворённо. Энди повернулась к ней, луч фонарика рассекал между ними. — У вас хорошо это получается. Миранда встретила её взгляд: — Раньше у меня лучше получалось делать более сложные вещи. Она не стала объяснять, и Энди не спросила. Они выбрались обратно на открытое место, стряхивая пыль с одежды, моргая от возвращения света. О водопроводе они больше не говорили. В оранжерее в остальное время дня было тише, чем обычно — мягкий дождь постукивал по стеклу. Энди подписывала саженцы карандашом, который всё время ломался. Миранда сверяла каталог семян с блокнотом, он был таким потрёпанным, что корешок облез. Они работали параллельно. Не совсем рядом. Но теперь — друг с другом, а не просто поблизости. В какой-то момент Миранда потянулась через стол, чтобы передвинуть поднос поближе. Её пальцы задели пальцы Энди — только край, только костяшку — и ни та, ни другая не отдёрнула руку сразу. Почти. Позже Энди протянула ей кружку чая, не спрашивая, пальцы снова коснулись в той теперь уже привычной манере. Миранда приняла с тихим «спасибо» и не отступила. Они оставались так — близко друг к другу. Рука Миранды лежала рядом с рукой Энди на краю садового стола, их мизинцы почти соприкасались. Никто из них не двигался. И тут в дверях появилась Кэролайн — за ней ворвался порыв холодного воздуха: — Там течёт у заднего двора, — сказала она, моргая на них обеих. — Я что-то прервала? — Да, — сказала Миранда. В то же время Энди сказала: — Нет. Пауза. Кэролайн вздёрнула бровь. Дорожка за оранжереей была скользкой после утреннего дождя, гравий налипал на подошвы ботинок, пока Миранда и Кэролайн шли в тишине. Кэролайн не стала сразу говорить. Она редко это делала. Сначала она позволила воздуху сгуститься. — Ну и. Миранда не ответила. Кэролайн пнула небольшой камень, тот покатился по дорожке в кусты. — Ты ничего не скажешь о том, на что я наткнулась? — Не на что было наткнуться. — Что интересно, — сказала Кэролайн, — потому что обычно, когда не на что, люди не застывают, как чучела. Миранда выдохнула — не совсем вздох, скорее звук человека, которого застигли. — Она настойчивая, — сказала Кэролайн. — В хорошем смысле. Тихо-настойчивая. Тебе это нравится, да? — Мне нравится то, как она заботится о растениях, — сказала Миранда. — Ага, — пробормотала Кэролайн. — Просто о растениях. Миранда повернулась и посмотрела на неё. — Ты не отличаешься тонкостью, знаешь ли. Кэролайн пожала плечами. — Ты тоже. Они добрались до заднего двора. Протечка была незначительной, всего лишь простая водосточная труба, переливающая воду через папоротники. Легко починить. Миранда присела рядом, проверяя поток. Кэролайн облокотилась о столб ворот, наблюдая за ней. — Кэссиди тоже заметила, — сказала она. — Что заметила? — Что ты мягче рядом с ней. Под мягче я имею в виду — примерно на девяносто пять процентов менее пугающая, мрачная и загадочная. Кэролайн постукивала каблуком о ворота, прислушиваясь, как звук отдаётся эхом в металлических прутьях. — Мы не злимся, знаешь. Миранда приостановилась, тонкая поднятая бровь исчезла под волосами, упавшими на лоб. — На что? — На то, что кто-то, может быть, о тебе заботится. Это странно. Но не плохо. Труба тихо забулькала, пока Миранда поднималась, отряхивая ладони о пальто. — Я её не просила, — сказала она — скорее себе, чем кому-либо ещё. К тому времени, как они вернулись в оранжерею, облака начали расходиться. Кэролайн бросила взгляд на клочок неба над деревьями и сказала, почти вскользь: — Кэссиди на пляже с Патрисией. Тебе стоит пойти с нами. — Она не сказала вам обеим — но не нужно было. Миранда взглянула на Энди, которая появилась снова с планшетом и едва заметным румянцем на щеках. Их взгляды встретились на одно мгновение. Недостаточно долго, чтобы что-то значить. — Ты хочешь? — спросила Миранда — осторожно, нейтрально. Энди моргнула. — На пляж? Миранда кивнула. — Там солнце. Энди улыбнулась. — Солнце есть всегда. Просто нужно на него смотреть. Это вызвало едва слышный смех — не от Миранды, а от Кэролайн, уже наполовину вышедшей за дверь. Прогулка до пляжа прошла в тишине, каждый из них двигался в своем ритме. Был отлив, ветер был мягким. Чайки без спешки кружили над головой. Кэссиди было легко заметить — рыжие волосы, полосатый свитер, она сидела босиком на одеяле, небрежно бросив сапоги за спину. Патриция, их собака размером с лошадь, пронеслась кругом по мокрому песку, а затем с большой торжественностью вернулась, чтобы наброситься на корягу. Кэссиди подняла глаза, когда они приблизились. — Долго же вы. Я уже думала, вы утонули в луже. — Нам пришлось спасать папоротники, — сказала Кэролайн. — Снова? — Всегда. Энди скинула туфли и ступила на пляж. Прохладный песок завился между пальцами ног. Поначалу она ничего не говорила — просто шла к краю воды, где та мерцала медленными серебряными волнами. Миранда отступила назад, скрестив руки, ветер развевал её пальто. Кэролайн плюхнулась рядом с Кэссиди. Собака металась между ними — в восторге и насквозь мокрая. Энди оглянулась. Миранда смотрела на воду, волосы развевались, морской свет ловил её профиль так, что Энди на мгновение забыла, как дышать. Кэссиди драматично упала на спину, раскинув руки в песке, как морская звезда в разгаре экзистенциального кризиса. — Фу. Клянусь, каждый раз, когда я успокаиваю Патрицию, она находит ещё одно бревно, чтобы с ним сразиться. Патриция один раз гавкнула в знак согласия с ртом, полным водорослей. Кэролайн откинулась на локти, щурясь на солнце. — Это ты научила её играть в апорт с морской травой. — Потому что она изобретательна. И отказывается подчиняться твоей гегемонии теннисных мячей. Энди засмеялась — тихо, легко. Она оглянулась на Миранду, которая всё ещё стояла у дюн, скрестив руки на груди. — Вы идёте сюда? — позвала она, негромко. — Она не умеет плавать, — небрежно добавила Кэролайн, ковыряя ракушку. — Не любит океан. — Я не не люблю его, — поправила Миранда. — Я уважаю его проблемы с границами. Энди снова повернулась к ней. — Вы можете сесть поближе, знаете. Прилив пока ничего не замышляет. Пока. Миранда не улыбнулась, но ветер потянул уголок её рта, как будто мог. — Мне здесь хорошо, — сказала она, но всё равно сделала один шаг ближе. Патриция тут же бросилась к Энди — наполовину мокрая, перемазанная грязью — описала круг и рухнула у её ног со вздохом. — Ты избрана, — сказала Кэссиди. — Она так делает только с теми, кого считает эмоционально доступными. Энди фыркнула. — Высокие стандарты для собаки, которая только что съела гнилую клешню краба. — Не смейся, — сказала Кэролайн. — У неё инстинкты лучше, чем у большинства взрослых. Энди села рядом с Патрицией в песок, проводя рукой по шерсти питомца. Кэролайн вяло бросила камень в прибой. Кэссиди тихонько напевала что-то нестройное. Миранда стояла там, где мокрый песок соприкасался с сухим, её тень тянулась далеко позади, она обнимала себя руками, выискивая что-то вдали, вдали, в океане. К концу дня солнце опустилось достаточно низко, чтобы вода окрасилась в золотистый цвет. Все четверо остались. Никто не говорил об этом, но это было очевидно. Такое пребывание происходит по инерции — одеяла натянуты плотнее, тела двигаются навстречу прохладному воздуху, никто не тянется за обувью. Патриция вырыла неглубокую ямку рядом с Кэссиди, а затем рухнула в неё, словно сама изобрела отдых. Кэролайн рассеянно рыла песок в поисках плоских камней и бросала их, молча считая. Энди лежала на боку, подперев подбородок рукой, наблюдая, как волны постепенно, дюйм за дюймом, меняют берег. Миранда не садилась, но медленно приближалась — достаточно близко, чтобы подол её пальто развевался у края одеяла, а туфли наполовину зарылись в вытоптанную морем траву. Небо теперь было полосатым — лиловым и золотым, и тем цветом, когда синий вот-вот превратится во что-то холоднее. То небо, от которого думаешь о финалах, даже если ничто ещё не закончено. Кэссиди первой нарушила тишину. — Если бы это было кино, сейчас должно было произойти что-то драматичное. — Например? — пробормотала Кэролайн, подняв подбородок к небу. — Не знаю. Признание. Корабль-призрак. Кто-то раскрывает, что он тайно принадлежит к королевской семье. — Мы и так знаем, что ты сумасшедшая, — сказала Кэролайн. Кэссиди вздохнула. — Ладно. Тогда маленький, эмоционально насыщенный момент. Тихий. Тактичный. Миранда вздёрнула бровь. Энди улыбнулась в рукав. — Как насчёт вот чего, — тихо сказала Энди. — Мы просто не испортим это. Тишина, последовавшая за этим, не была пустой. Она была полной. Тёплой от общего дыхания, влажного флиса и мягкого звука собачьего храпа. Миранда наконец села. Прямо у края одеяла. Не на нём. Но достаточно близко, чтобы её колено коснулось колена Кэссиди. Кэссиди не двигалась. Она тоже. Энди снова повернулась, чтобы посмотреть на воду. Плечо Миранды попало ей в поле зрения и не исчезло. Некоторое время никто не говорил. Прилив поднимался, медленно и уверенно отступая на песок.
