Глава 16
19 апреля 2026 г., 16:07
Миранда моргнула, глядя в полумрак своей спальни.
Шторы были ещё задёрнуты. Лучи позднего утра едва касались углов комнаты. Голова пульсировала, не от резкой боли, а от тупой тяжести слишком большого количества мыслей, слишком долго вращавшихся внутри. Во рту пересохло. Руки и ноги ощущались чужими.
Телефон раз завибрировал на тумбочке. Она не хотела смотреть. Но посмотрела.
Кэссиди: Где Энди? Не видела её весь день. Она говорила, что напишет отзыв на вкусняшку, которую я ей купила
Найджел: Привет, Шесть не вышла на смену. Наверное, просто заболела, но решил уточнить. Ты как? Как там замок на облаках?
Миранда не отрывала взгляда от экрана. Она не написала Андреа в ответ. Не прослушала голосовое сообщение. Не ответила на тихое обращение. Дыхание перехватило. Андреа ушла?
Она слишком резко села, от этого движения мир вокруг неё накренился. Она удержалась на краю кровати, впиваясь пальцами в тяжелое одеяло.
Часть её, та маленькая, хрупкая часть, шепнула, что, возможно, это неизбежно.
Она оделась.
Коридор казался странным в утренней тишине. Она прошла босиком в свою личную оранжерею. Пусто. Тихо. Перчатки по-прежнему висели на крючке у двери.
Она вышла на улицу. Низкие облака нависли над холмом. Легкий ветерок колыхал деревья, но не беспокойство, застывшее у неё в животе. Миранда никогда не любила гадать. Никогда не любила предполагать. Но мысли всё равно приходили, разворачиваясь быстрее, чем она могла их остановить:
Она наконец ушла.
Она вспомнила всё, что я ей не рассказала.
Она ушла, потому что я слишком долго ждала.
Или из-за него.
Челюсть Миранды напряглась. Она не сказала Энди всего. Не сказала ей, что подозревала. О машине. О мужчине. О том, что у тишины есть зубы.
И, возможно, Энди, со всей своей мягкостью, силой, отказом быть загнанной в угол, решила, что это того не стоит. Что этот город, этот дом, этот сад, эта хрупкая связь — недостаточная причина оставаться.
Миранда стояла на верхней ступени садовой лестницы. Ветер трепал край её пальто. Она смотрела вниз по склону холма в сторону города, сжимая горло.
Вниз по склону, сквозь утренний туман, пальто впитывало холод, словно вторая кожа. Она не сказала девочкам, куда идет, только что ей нужно кое-что проверить. К тому времени, как она добралась до дома Энди, её руки были сжаты в карманах, челюсть плотно сомкнута, в груди словно завязался узел.
Она была здесь всего один раз, несколько недель назад. Но она помнила, как окна мансарды ловили свет. Слабое гудение музыки под половицами. Растение, которое склонялось к солнцу на третьем подоконнике. Сегодня шторы были задёрнуты.
Она поднялась по узкой лестнице. Постучала один раз. Подождала. Ничего. Она попыталась открыть ручку, ничего не ожидая, но та поддалась, едва-едва. Не заперто.
Она помедлила. Потом вошла.
На чердаке было тихо. Уютно. Кофейная кружка стояла в раковине. Куртка была перекинута через подлокотник дивана. Плед, который Энди всегда делала вид, что не использует, был скомканный в углу. На маленьком столике возле кровати лежала стопка сложенных записок — кремовых и тонких, с её почерком, словно смотрящим на неё. Миранда протянула руку, коснулась края одной из них. Под ней лежал осколок в рамке, который она подарила Энди, всё ещё аккуратно прислоненный к тому месту, куда по утрам падал свет.
Миранда медленно опустилась на край кровати, пальто всё ещё застёгнуто. Плед был мягким под её рукой, всё ещё смятым в форме того, кто не вернулся. Она снова огляделась. Записки. Рамка. Кружка со слабым отпечатком помады. Ничто из этого не говорило «прощай». Но Энди не было.
Медленная боль начала формироваться за грудиной Миранды, тупая и нарастающая. Она повернула рамку в руках. Поставила обратно, осторожнее, чем намеревалась.
— Она ушла, — произнесла она вслух, не к кому-то, просто в пустую комнату. Слова едва вырвались из её горла. После всего. После той ночи. Резкий вдох застрял в груди. Это не было гневом. Не совсем. Это было что-то более старое. Что-то более близкое к знакомому ощущению покинутости.
Она встала, сделала несколько шагов к кухонному углу, будто близость могла что-то объяснить. Вот тогда она и заметила. Чайник на плите —всё ещё полный, нетронутый. Круассан, надкушенный, лежит открытым на бумажном пакете из кафе. Стул у окна отодвинут, не задвинут, не устроен. Миранда повернулась. Снова обвела взглядом комнату. Куртка переброшена через диван. Ботинки по-прежнему стояли у двери. Зарядник для телефона свисал из розетки.
И входная дверь была не закрыта до конца. Чуть приоткрыта.
Покалывание статического электричества пробежало по её коже. Это был не уход. Это был кто-то, кого остановили. Прервали. Слово формировалось медленно и тяжело в груди. Она повернулась к комнате, заново посмотрела — жуткая неподвижность, брошенные вещи. Отсутствие записки от девушки, которая никогда не уходила без неё.
И вдруг боль в рёбрах стала холодной.
Энди не ушла от неё. Её забрали.
Миранда выпрямилась. Страх всё ещё был — но теперь он был другим. Острее. Сосредоточеннее. Она потянулась за телефоном.
Она потянулась за телефоном.
— Найджел, — сказала она, как только он взял трубку. — Мне нужна твоя помощь.
***
Входная дверь со скрипом распахнулась чуть шире, когда пришёл Найджел. Миранда не обернулась сразу. Она стояла посреди чердака, скрестив руки, осматривая комнату так, словно в ней ещё могла появиться какая-нибудь зацепка. Найджел вошёл тихо. — Никаких следов? Миранда раз покачала головой. — Ничего нового. Но она не уходила. — Голос был ровным. Окончательным. — Не по своей воле. Найджел огляделся — надкушенный круассан, кружка, свисающий зарядник, дверь, оставленная полуоткрытой. Брови сдвинулись. — Чёрт, — сказал он тихо. Миранда наконец посмотрела на него. — Ты сказал, Эмили снова его видела? Найджел кивнул. — У хозяйственного магазина. Та же куртка. Та же походка. Эмили сказала, он ни с кем не разговаривал, просто смотрел... как будто ждал. — Ждал её. — Челюсть Миранды сжалась. Найджел взглянул на записки, сложенные у кровати. Её почерк, хорошо знакомый. — Она бы их не оставила. — Нет, — согласилась Миранда. — И рамку тоже. Она медленно повернулась, впитывая всё увиденное. — Он был здесь. Я уверена. Найджел задумчиво потёр подбородок. — Хорошо. Тогда начинаем отсюда. Он достал телефон. — Напишу Эмили. Спрошу, в котором часу она его видела. И свяжусь с близняшками — может, они видели её после того, как она ушла из оранжереи. Миранда кивнула. — Есть место, где пересекаются Мейн и Лорел. Его там видели раньше. Если он парковался поблизости, возможно, есть камера. Позвоню и в книжный — у них есть камера на фасаде. Найджел уже набирал. — А в закусочной есть записи с камер в переулке. Я знаю хозяина. Попрошу записи за вчера. Они работали так: тихо, методично, слаженно. Без паники. Пока без неё. Страх, который закаляет, а не раскалывает. Миранда подошла к маленькому столу Энди. Взгляд скользил по бумагам. Засушенный цветок, вложенный в блокнот. Черновик чего-то недописанного. Заметка для себя о расписании полива. Она закрыла глаза на мгновение, рука легко легла на спинку стула. — Она только начинала чувствовать себя здесь в безопасности, — пробормотала она. — И теперь она... — Мы найдём её, — сказал Найджел. Миранда посмотрела на него. — Мы должны. Прошла секунда. Затем она выпрямилась и снова принялась за дело. — Я позвоню в участок, — сказала она. — И хочу проверить кое-что у тропинки за автобусным депо. Там есть место, где можно припарковаться незамеченным. Найджел двинулся следом. Миранда остановилась в дверях, оглянувшись. В её глазах теперь читалась не просто тревога. В них было что-то более глубокое. Что-то более старое. На этот раз она не опоздает.***
Энди проснулась в тишине. Не в той, к которой привыкла, мягкой, с шелестом листьев и тихим скрипом прогретых солнцем половиц, а в стерильной. Той, что ощущается как отсутствие, вдавленное в гипсокартон. Потолок над ней был белым. Слишком белым. Гладким и ровным, как внутри больничной палаты. Она медленно моргнула, потом ещё раз. Её конечности отяжелели. Не как от лекарства, просто затекли, словно сон затянулся слишком долго. Одеяло, которым она была укрыта, было чистым и серым, заправленным слишком аккуратно. Потом вернулась память. Дверь. Круассан. Рука на её запястье — слишком быстрая, слишком твёрдая. Его голос. Нейт. Энди резко села. Сердце тяжело билось о рёбра. Комната была скромной: низкая кровать без изголовья, одно кресло, простой комод, задвинутый в угол, отполированные минималистичные бетонные полы. Окно, которое не открывается. Она была в той же одежде. Телефона не было. Она свесила ноги с края кровати и встала. В глазах расцвела тупая боль, отчасти головная боль, отчасти паника. Коридор за дверью был длинным и белым — каждая поверхность слишком гладкая, чтобы задерживать пыль. На стенах висели минималистичные картины в рамах, на которых не было отпечатков пальцев. Кухня, видневшаяся в дальнем конце, выглядела так, будто на ней никогда не готовили. Она увидела своё пальто, свисающее со спинки стула. Никаких ключей. Никакого телефона. Только едва слышное гудение холодильника и эхо собственного дыхания. Энди тихонько двигалась, проверив входную дверь. Заперто. Конечно. Потом прошла к большим окнам от пола до потолка, пытаясь понять, где она. Она щурилась, смотря мимо высоких, поникших деревьев и оглядываясь на окружающие дома. Большие новые дома вперемешку со старыми обветшавшими были разбросаны по пейзажу случайным образом. Энди мучительно перебирала в уме возможные места, пока её не осенило. У брата Нейта было имение в округе Марин, в часе езды к югу от Болинаса. Энди отвернулась от окна, именно тогда и услышала: тихий стук обуви по бетону. Затем послышался голос Нейта, сначала небрежный — слишком небрежный, как будто ничего не произошло. — Вот ты где, — сказал он, входя в комнату, как хозяин. Как будто всё ещё ожидал, что она встретит его радушно. Она ничего не сказала. Просто смотрела на него, дыша ровно. Нейт развёл руками: — Выглядишь нормально. Я поначалу не был уверен. Вчера вечером ты была совсем не в себе. Челюсть Энди сжалась. — Ты меня накачал наркотиками? Улыбка дёрнулась, но не исчезла. — Нет. Я бы этого не сделал. Ты просто... устала. Думаю, тебе нужен был сон. Она сделала шаг назад. Он заметил. — Я здесь не злодей, — сказал он, его голос теперь дрожал. — Я просто хотел поговорить. — Мог бы позвонить, — ровно сказала Энди. — Я звонил, — огрызнулся Нейт — слишком быстро. Потом взял себя в руки. Понизил голос. — Я пытался. Несколько месяцев. Ты ушла, Энди. Просто исчезла. Без прощания. Без завершения. Нельзя так поступать с людьми. Руки Энди были холодными. — Я ушла, потому что боялась. Он фыркнул, подошёл к табурету, взял её пальто. — Боялась меня? Брось. Это нечестно. — Ты бросил стул в стену, — сказала она тихо. — Ты схватил меня за руку так, что синяки не сходили неделю. Ты говорил мне, что я заставляю тебя чувствовать, будто ты сходишь с ума — а потом обвинил меня, когда это действительно произошло. Лицо Нейта окаменело. — Я был под огромным давлением. Ты знала это. — Я не была твоим клапаном для сброса давления, — сказала она. — Я не была твоей грушей для битья. — Ты даже не дала мне шанса стать лучше, — сказал он, голос теперь острый. — Ты сбежала. Как трусиха. — Я выбралась, — прошептала Энди. — Потому что должна была. Рука Нейта сомкнулась на спинке стула. Его костяшки пальцев побелели. Мгновение никто ничего не говорил. Тишина давила. Потом его голос снова зазвучал хрупкий и горький: — Ты ведёшь себя так, будто я опасен. Будто ты какая-то жертва. Но именно ты лгала. Ты говорила мне, что любишь меня. Энди не дрогнула. — Любила. Пока ты не сделал это небезопасным. Нейт шагнул вперёд. Она шагнула назад. И на секунду за его глазами что-то мелькнуло — осознание того, что она уже не боится его так же, как раньше. Она была спокойной. Наготове. — Я просто хочу поговорить, — сказал он снова, но это прозвучало уже не как просьба, а как требование. Энди ничего не сказала. Но её глаза, тихие и непреклонные, говорили то, что она не могла произнести: Тогда зачем ты запер дверь?
