потерянный рай

Кофе - мой друг

Музыка - мой drug

И всё, что вокруг - я могу сыграть

Дорога - мой дом

Небо - моя тетрадь

Пока мы вдвоём, мы точно не будем спать...

      Кас пил слишком много кофе. Третья чашка за утро обжигала губы, но он не чувствовал тепла. Для него «кофе был другом» — единственным, кто не задавал вопросов и помогал держать глаза открытыми, когда ночные кошмары об абьюзивном прошлом не давали уснуть. До Дина у Каса были отношения, которые оставили на душе синяки похлеще физических: постоянные упреки, контроль и чувство, что он «неправильный», «недостаточный». Кас сам совершал ошибки, растворяясь в партнере до потери собственного «Я», позволяя вырывать свои струны одну за другой.       Дин ворвался в этот серый мир в желтых очках и с веснушками, припорошенными солнцем.       Они сидели в парке, и Дин увлеченно уплетал крем-брюле, умудрившись измазать кончик носа в белом мороженом. Кас смотрел на него и впервые за долгое время чувствовал, как внутри что-то оттаивает. — Кас, ты чего завис? На, кусни, а то всё своё кофе хлещешь, — Дин протянул ему рожок.       Кас улыбнулся и осторожно стер мороженое с носа Дина. Тот лишь забавно сморщился и хмыкнул. Вечером они сидели в гараже. Дин достал новую пачку струн. Он вскрывал её с таким видом, будто это был величайший артефакт. Он разминал пальцы, хрустя костяшками, точно перед кулачным боем, готовясь вступить в схватку с музыкой. — Смотри, — Дин начал натягивать струны на «Ямаху». — Хороший аккорд — это как честное слово. Должно звучать чисто.       Послышався звон новых струн — высокий, яркий, режущий тишину. Дин крутил колки, настраивая инструмент, и Кас, который совершенно не смыслил в регистрах и сольфеджио, завороженно слушал. Он не знал названий нот, но он чувствовал переходы голоса Дина — от хриплого баритона к мягкому, почти нежному шепоту.       Дин ударил по струнам и запел. Это была песня группы «Нервы» — «Кофе мой друг», но Кас был уверен, что Дин написал её сам, настолько точно она попадала в его состояние. — «Кофе мой друг, музыка мой драг...» — пел Дин, и его голос резонировал где-то у Каса под ребрами. — Красиво, Дин, — прошептал Кас, когда последний аккорд затих. Дин отложил гитару и вытащил из заднего кармана потрепанную тетрадь со стихами. — Это... ну, я тут чёркаю иногда. Не смейся только.       Там, среди клякс и жирных пятен, жили слова о свободе, о страхе быть ненужным и о том, как трудно найти повод для разговора, когда внутри всё кричит.

март 2038

      Восемь тридцать. Свет в комнате стал совсем белым. Кастиэль медленно разминает свои немеющие пальцы. — Три попытки вернуться к себе прежнему, — тихо говорит он, глядя на пустую чашку из-под кофе. — И две попытки остаться в его сердце навсегда.       Он вспоминает те касания в старости, когда он пытался вообразить, как Дин гладил бы его по руке сейчас. Кас всё еще чувствует ту настройку струн. Дин не просто чинил гитару, он чинил Каса. Он вычищал из него страх перед абьюзом, заменяя его на запах крем-брюле и звук новой «Ямахи». — Ты был моим лучшим аккордом, Дин, — Кас касается тетради со стихами, которая теперь лежит у него на коленях. — И пускай я так и не выучил сольфеджио, твою музыку я знаю наизусть.