Осколки идеального проката

Здесь воздух был совсем иным, нежели на знакомых американских аренах. В нем смешались запах острого предвкушения, едва уловимая нотка нервозности и терпкий аромат дорогого кофе, которым тренеры запивали свое ожидание. ‎— Выходим, Илья, — раздался голос тренера, и теплая тяжелая ладонь ободряюще хлопнула его по спине, вырывая из оцепенения. ‎Малинин оттолкнулся и выехал на лед. Первые секунды официальной разминки перед короткой программой — самое сладкое и самое страшное время. Это был его первый Чемпионат мира. Юниорского, но все равно Мира. Он чувствовал вибрацию льда под коньками, слышал характерный, режущий слух звук дуг, которые выписывали другие ребята. ‎ ‎Илья глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в коленях. ‎ «It's just ice — подумал он про себя, повторяя слова Рафаэля, беззвучно шевеля губами, — ‎just ice like in the USA». ‎Сделав пару прыжков, Малинин почувствовал: что-то не так. Звук толчка стал другим, глуше, что ли. Но адреналин и желание показать все, на что он способен, взяли свое, заглушив тихий голос интуиции. Он заходил на первый тройной флип. Размеренный выдох, дуга назад-наружу, толчок зубцом... И в этот момент раздался звук, от которого у любого фигуриста кровь стынет в жилах, а сердце пропускает удар — не скрежет, не скрип, а сухой, четкий металлический хруст, Илья не сразу понял, что этот звук исходит от него. Он почувствовал, как правая нога уходит куда-то в сторону, теряя опору. В голеностопе будто разорвалось что-то горячее и острое, однако главным оказалось не это, а дикий, первобытный шок, когда лед внезапно ушел из-под стопы. ‎Тело инстинктивно дернулось, Илья взмахнул руками, пытаясь устоять, но лед был предательски скользким. Он упал на колени и тут же, ударившись копчиком, завалился на спину. В глазах на секунду потемнело от обиды, даже боль от падения не была такой жгучей как осознание того, что все пропало. Распахнув глаза, он увидел прямо перед своим лицом идеально гладкую, исцарапанную поверхность льда, а рядом с ней зловеще блестящий кусок металла. То был не весь конек, то был кусок лезвия, которое валялось на льду отдельно от ботинка. ‎‎Малинин выдохнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от осознания катастрофы. Это было не просто сломанное лезвие, это был его первый чемпионат мира, его дебют, год работы, сотни тренировок — все это летело в тартарары вместе с этим куском металла. ‎По арене пронесся коллективный вздох, зрители ахнули, комментаторы затараторили, а судьи за столом засуетились. К Илье уже бежали люди, Рафаэль что-то кричал, но Малинин не мог разобрать его слова, просто лежа. Лицо тренера, всегда невозмутимое, сейчас исказилось гримасой ужаса и гнева. По громкой связи объявили остановку разминки. Лед в одно мгновение опустел, соперники уехали к бортикам, с сочувствием глядя на Илью. ‎— Ну все, — прошептал кто-то из толпы за бортиком по-русски. — Конец. Для него чемпионат закончился. ‎И Илья услышал, услышал отчетливее, чем ему стоило. В мгновение ока вновь подступили тошнота и паника, которая все его тело обдала мерзким жаром. Малинин попытался подняться, но не смог. Рафаэль подхватил парня, глядя ему прямо в опустевшие глаза, Илья стоял на правой ноге, левая безжизненно болталась в воздухе, ботинок был на месте, шнуровка цела, но из пятки, задника, торчали рваные края металла. ‎ — Listen to me, Ilia. Don't be upset, you hear me?! We'll figure something out... — голос тренера звучал уверенно, и Малинину хотелось верить, что все обойдется. ‎— Coach... — голос Ильи сел, сорвавшись на сиплый, беспомощный шепот, воздуха не хватало. ‎Паника душила его, комок в горле не давал дышать, он видел, как рабочие в белых халатах сметают обломок его конька со льда в совок. ‎ ‎— У меня не… I don't have any spare ones. — выпалил он на одном дыхании, путая языки так, что слова больно резали горло. — Они же… тренер, they're special. Они под меня делались, слышите? Под мою ногу. ‎В ушах предательски зашипело так, что мир поплыл. Илья стиснул зубы до скрежета, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и сдерживал слезы. Ледяная обжигающая обида, совсем как тот лед, что он лупил до кровавых мозолей, на миг заслонила все. Но она оказалась лишь хрупкой коркой: под ней уже пульсировала черная, вязкая жижа отчаяния, и она затягивала его с головой. Первый чемпионат мира, первый же чертов день. И такая нелепая, жестокая случайность — лезвие, предательски хрустнувшее на довольно простом для него прыжке. ‎‎Сквозь звон в ушах Илья услышал, как за спиной началась суета. Гул голосов нарастал, как снежный ком. Американская федерация, русские тренера у бортика все кричали в один голос. Их лица искажала паника: нужно сниматься! Это ЧП! Это катастрофа. Рафаэль, увидев побелевшее, как мел, лицо своего спортсмена и его неестественно поджатую ногу, властным жестом отправил того в раздевалку, подальше от этого всего. ‎‎— Илья, иди, — голос тренера был жестким, но в нем проскальзывала дрожь, которую Малинин никогда раньше не слышал. — Я все решу. Слышишь? Не думай ни о чем. Посиди в раздевалке, закройся от них всех. ‎‎Малинин не до конца понимал смысл слов, улавливая лишь интонацию. Он, прихрамывая, будто наступил на битое стекло, доплелся до бортика. Пальцы судорожно вцепились в прохладный пластик, костяшки побелели. Опора дала ему секундную передышку, позволив выдохнуть и хотя бы немного успокоиться. Уходя, ‎он краем уха выхватил обрывки фраз, брошенных тренером кому-то из своих. ‎ ‎— Where are the spare skates? — голос Рафаэля звенел, он теребил свои волосы, взъерошивая их в диком ритме. — Где запасные коньки? ‎‎— Они в гостинице, Раф, — ответ прозвучал виновато и обреченно. — Мы просто не думали… Кто же мог предположить, что такое случится прямо на разминке? ‎ — Произошло! — взорвался Арутюнян. Слово вылетело с агрессивным выдохом, в глазах мелькнуло отчаяние: он уже просчитал в уме время, пробки, дорогу до отеля и обратно. Кошмар. Они не успеют, не успеют даже сходить за новыми лезвиями, не то что за коньками. ‎ ‎Вдруг его взгляд зацепился за спасительный бейдж на куртке проходящей мимо женщины. Организатор. Рафаэль рванул к ней. ‎‎— Listen, please! My student's skates broke! — он пытался говорить четко, но слова спотыкались и падали. — Вы понимаете меня? Лезвие сломалось! It’s disaster! — Женщина остановилась, глядя на него с вежливым недоумением. ‎— If we go and buy him skates now, we won't make it in time! — не видя в ее глазах нужной искры понимания, он начал говорить громче, срываясь на более агрессивный, отчаянный тон. — Да поймите же вы, if we come back in an hour, ему же конец! Всему конец! Год насмарку! ‎Организатор, уставшая от мешанины русского и английского, от этого напора чужой боли, лишь виновато и беспомощно развела руками, мол, ничем не могу помочь, это не в моей компетенции и поспешно ушла, растворившись в коридорном полумраке. ‎Рафаэль проводил ее взглядом, полным опустошения. Адреналин схлынул, оставив после себя противную дрожь. Он медленно опустился на жесткую скамейку у стены, закрыл лицо руками, плечи его поникли. В голове билась одна мысль: Что я скажу ему? Как я посмотрю ему в глаза?

***

Илья никогда не был суеверным: он не плевал через левое плечо, не обходил черных кошек и преспокойно забывал ключи на видном месте, возвращаясь за ними через порог. Но сейчас, глядя на свои коньки, он был готов поверить во все приметы разом. Время тикало в голове, как бомба замедленного действия. Сколько там уже осталось до проката? Илья попытался сосредоточиться, в уме прикинуть время, но цифры рассыпались. Десять?.. Или уже пять? Двадцать? Бесполезно. Он резко выдохнул, и этот звук хлестнул по тишине, напугав его самого. Он прислонился затылком к бетонной стене, холод пробрал до самого позвоночника, но это было даже приятно, хоть что-то реальное среди этого белого шума в ушах. Давление сдавливало виски, оно то ослабевало, позволяя сделать вдох, то сжималось с новой силой. Затем мир выключил звук. Осталась только давящая, неестественная тишина, она вползала в голову и вязла там, как смола, не позволяя ни одной мысли дотянуться до другой и сложиться в логическую цепочку. Где-то вдалеке гудела арена, слышались объявления, но Малинин слышал только стук сердца. Пальцы сами потянулись к волосам, Илья запустил их в русую прядь у виска, накрутил на палец, потом еще раз, сильнее, почти до боли. Тренера не было, его не было словно целую вечность. Идиотская ошибка — оставлять спортсмена одного именно сейчас, когда без тренерского взгляда, без тренерского присутствия, кажется, ноги просто не понесут на этот лед. Дверь раздевалки открылась резко, без стука, Илья дернулся, но даже головы не повернул, а лишь сильнее сжал прядь у виска. Мало ли кто — техничка, врач, организатор, тренер в конце-концов. Ему было плевать. Сначала послышались шаги, потом скрип скамейки напротив. Краем глаза он увидел высокую фигуру в синей ветровке сборной. Илья знал практически всех фигуристов в лицо из-за своего отца, который заставлял просматривать программы конкурентов, разбирая по косточкам каждое движение, но этого Илья видел, считайте, впервые. Вживую. Илье удавалось просматривать его программы только из-за техники, в которую отец тыкал пальцем: Смотри, запоминай, учись, у него техника чище, у него голова холоднее. Хотя кому он врет, ведь сейчас, глядя на него краем глаза, Малинин поймал себя на мысли, что знает его слишком хорошо. Знал, как Петр поправляет челку перед заходом на прыжок, знал, что он делает после проката, знал, какие игрушки подбирает; Илья ненавидел себя за эти знания. А тем более ненавидел отца, который даже не представлял, как именно он "смотрит программы конкурентов". Не под присмотром, а ночами, в наушниках, когда вся квартира спит, вглядываясь в каждое движение на экране ноутбука, пока не начинало ломить глаза. Снова и снова — и с каждым разом внутри всё тяжелее, всё теснее. Пока не осталось ничего, кроме распирающей, невыносимой злости. Он злился на себя за то, что смотрит, злился на Петра за то, что тот есть, за его чистое, хлесткое ребро, которое отец ставил в пример, за его дурацкое спокойствие, которое сам Илья не мог поймать даже во сне, за то, как Петр улыбнулся после прошлого Гран-при. Малинин поднял глаза. Вживую Гуменник оказался... другим. На видео он был просто картинкой, фигурой, с которой нельзя взаимодействовать, лишь наблюдать. Но сейчас, в трех метрах от Ильи он был кем-то иным: совсем обычным парнем, со спокойным лицом. Петр уже был полностью готовым к выступлению, в костюме, с аккуратно уложенными волосами, а на плече у него висела знакомая для всех фигуристов сумка для коньков. Гуменник бросил ее на скамейку, сел, расстегнул молнию, достал коньки и принялся неторопливо перешнуровывать. Илья сглотнул. Ему показалось, что пространство вывернулось наизнанку — больше не родное, не своё, отнятое у него за долю секунды. Тишина тоже изменилась: пропала её прежняя ватная мягкость, оставив только тяжесть, от которой хотелось кричать. Хотелось, заорать, чтобы Петр убирался, но сил не было даже разжать пальцы в волосах. И вот, будто бы почувствовав чей-то взгляд, Гуменник поднял голову, он правда не заметил его сначала, слишком ушел в себя, в свои мысли. А сейчас увидел, и на долю секунды в его лице что-то дрогнуло, совсем чуть-чуть, неуловимо, но Илья уловил. Тень удивления, легкое смещение фокуса, будто он наткнулся взглядом на что-то, чего здесь быть не должно. Взгляд скользнул по Илье, спокойный, без насмешки, без сочувствия, просто отметил: есть тут кто-то. Петр смотрел на него пару секунд, вцепившегося в свои темные волосы, с пустыми глазами. Наверное, видел в этом что-то странное, ну или жалкое, или просто чужое. — Твоя очередь через сколько? — голос у Петра был будничный, будто они давние друзья, встретившиеся в очереди за кофе. Илья промолчал, губы не слушались, в горле застрял ком, язык будто присох к небу. Петр ждал секунду, другую, потом едва заметно кивнул, принимая молчание как ответ. — Понял, — тише добавил он. Он наконец поднял голову и оглядел фигуриста: обычные плечи, руки, колени… и замер. Резко, как споткнувшись. Зацепился за деталь. Маленькую? Нет, Петр слукавил бы, назвав ее маленькой. Скорее чудовищно огромную в своей значимости. На левом коньке Малинина не оказалось лезвия. Гуменник сглотнул, теперь и у него встал ком поперек горла. Теперь до него дошло, что значили напряженная поза соперника, этот странный тяжелый взгляд и нервные движения. Все встало на свои места. Петр моргнул, потом еще раз, еще и еще. Он перевел взгляд на правый конек Малинина, лезвие было на месте, блестело в свете ламп, снова посмотрел на левый — пустота. Взгляд метнулся обратно к правому коньку — лезвие есть, к левому — нет. К правому — есть, к левому — пусто. Он проделал это еще дважды, как заведенный. Гуменник наконец поднял взгляд от конька к лицу Малинина, встретился с ним глазами и промолчал несколько секунд. Малинин перестал дышать. Он почувствовал этот взгляд раньше, чем осознал. Такой пристальный и удивленный взгляд, который прикипел к его левой ноге, а теперь и к лицу. Малинин дернулся, совсем слегка, но этого нельзя было не заметить. Он сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Но глаз не отвел. — Что смотришь? Никогда конька без лезвия не видел? — Илья плевался словами, будто они жгли ему рот. Плевался и злился на то, что слова приходится выплевывать, а не говорить спокойно. Петр наклонил голову к плечу, все ещё не произнося ни слова. Он медленно перевел взгляд с лица Ильи на его разбитый конек — и обратно. — Видел, — наконец спокойной ответил Гуменник. — Обычно их выбрасывают. А ты зачем-то приехал на соревнования на одном коньке. Губы Петра дрогнули. Сначала в одну сторону, потом в другую, словно он никак не мог выбрать подходящую степень насмешки, и, наконец, сложились в кривую небрежную улыбку. Мол, подумаешь, проблема, нашел из-за чего переживать. Внутри у Ильи всё кипело, этот спокойный, почти дружеский тон Петра бил по нервам сильнее пощечины. Кулаки сжались сами собой, костяшки побелели. Он представил, как делает шаг вперёд, как его ладонь врезается в эту гладкую кожу, стирая дурацкую улыбку. Чтобы тот понял, что здесь не место для его дурацких шуток. Чтобы заткнулся. — У меня выход через двадцать минут, — выдохнул Илья, пытаясь унять злость, но голос предательски дрогнул. — У меня нет... I don't have a skate blade. Понимаешь? — слова путались, русский перемешивался с английским, выдавая панику с головой. Он провел по волосам, взъерошивая и без того растрепанные после разминки пряди. — Лезвия нет, проката нет, можно сразу ехать домой, — выплюнул он, глядя куда-то в стену. — He's got jokes, I arrived on one skate, a circus. В цирк приехал! Ему, видите ли, смешно! Илья резко встал, едва не опрокинув скамейку. Намереваясь уйти. Туда, к тренеру, к запасному варианту, к неизбежному позору снятия с произвольной программы. Только бы не видеть этого спокойного лица, не слышать этого проклятого молчания, от которого внутри всё закипало до белого каления. — Илья. Пётр окликнул почти шепотом. Вроде ерунда, а Илья стоит, как вкопанный, спина окаменела, плечи к ушам. Сам не понял почему, но уже сжался, ждал, будто по башке вот-вот прилетит. Тупость какая-то. — Чего тебе? — огрызнулся Малинин, готовясь к новой порции спокойного яда. — Насмотрелся уже? Налюбовался? Он ждал насмешки, ждал, что Петр скажет что-то про то, как глупо выглядит фигурист без конька, как смешно Илья мечется по раздевалке, путая языки, но вместо слов Малинин услышал скрип скамейки, затем звук открываемой сумки, резкий рывок молнии, шорох, звон металла. Петр возился за его спиной. Что-то перебирал, щелкал, примерял. Илья не выдержал, обернулся. Гуменник сидел на корточках перед своей потрепанной спортивной сумкой, из которой торчали сменные вещи, полотенца и... старые ботинки. Петр вытащил один, повертел в руках, прищурился, глядя то на него, то на ногу Ильи. — Ты что... — начал Малинин, но голос сорвался в хрип, и пришлось прокашляться. Гуменник поднял на него глаза и от этого спокойствия у Илья снова побежали мурашки, но уже совсем по другой причине. — Это запасные коньки, — перебил Петр, возвращаясь взглядом к ботинку. — Старые, правда, но лезвие новое. — Он постучал пальцем по металлу, и тот отозвался тонким звоном. — Лезвие той же фирмы, что и у тебя. Отвертка у меня имеется. — Он полез в боковой карман сумки и вытащил отвертку, ловко крутанул её в пальцах. — Думал, пригодятся когда-нибудь для тренировок. Видимо, пригодятся прямо сейчас. Илья хотел сказать что-то язвительное, типа «собрался тут мастерскую открывать?», но слова снова застряли в горле. Он смотрел, как тот ловкими, уверенными движениями примеряет лезвие к подошве его ботинка, что-то прикидывая, прищуриваясь. — Садись, — скомандовал Петр, кивнув на скамейку. — Времени мало. — Илья, все еще не веря происходящему, сел. Ноги стали ватными, в голове гудело. — У тебя колодка немного другая, — пробормотал Петр, поправляя положение лезвия на ботинке. — Но если чуть сместить... Дай-ка ногу. Илья замер. Предложение было диким. Лезвия и коньки — это святое. Личное. Ни один фигурист в здравом уме не даст их сопернику просто так. Ни один фигурист в здравом уме не предложит помочь. А Петя предложил. Выйдя из оцепенения, Илья хотел возразить. Сказать, что это бред, что он не может, что тренер убьет его, если узнает. Но слова рассыпались в прах, потому что Гуменник, видимо устав ждать, сам взял его стопу. Малинин дернулся, будто током ударило, и перестал дышать. Его пальцы, худые и сильные, уверенно давали на пятку, проверяя устойчивость. Он был слишком близко. Илья заметил, как свет ложится на его длинные, чуть подрагивающие ресницы. Как он кусает губы от усердия, сначала нижнюю, а потом верхнюю. Как прищуривается, проверяя ровно ли встаёт крепление. Как сосредоточенно морщит лоб. Слишком близко. Он даже чувствовал едва уловимый запах его парфюма. Тепло разлилось в груди, когда Петя, поправляя крепление, на секунду сжал его щиколотку чуть сильнее, чем требовалось для ремонта. Задержался на миг дольше необходимого. Или Илье показалось? — Готово, — выдохнул Петр, отпуская его ногу. Малинин вздрогнул, будто очнулся ото сна. Он легко хлопнул Илью по голени, поднимаясь. В руке у него была отвертка, лоб блестел от пота, а в глазах обычная усталость, будто ничего особенного не произошло. Гуменник отряхнул колени, убрал отвертку в карман сумки. Мельком глянул на Илью и снова отвернулся к своей сумке, начав собирать разбросанные вещи. — Проверь, как сидит, — бросил он через плечо. Голос снова стал ровным, будто ничего и не было. Илья опустил взгляд на ботинок. Лезвие сидело идеально. Чуть новее, чем его собственное, чуть ярче блестело под лампами. Он осторожно поставил ногу на пол, привстал, перенес вес. Раз, другой. Чувствовалось. Чувствовалось иначе, чем свое, но... хорошо. — Я… — Илья открыл рот, но слова застряли где-то в районе кадыка. Петр уже закинул лямку на плечо. Мельком глянул на часы. — У тебя мало времени. Иди разминайся. ‎— Петь, я… ‎ ‎Но Гуменник уже шел к двери, а затем и вовсе исчез в проеме, даже не обернувшись. Только дверь мягко доворачивалась, закрываясь за ним, и в воздухе еще витал запах его парфюма. Он снова посмотрел на лезвие. Провел пальцем по холодному металлу, там же, где только что были пальцы Петра. Провел по креплениям, которые он закручивал, по ботинку, которого касались его руки. В груди разлилось странное, щемящее чувство. Дверь распахнулась с таким грохотом, что Илья аж подскочил на месте. — Малинин! — тренер влетел в раздевалку, красный, взъерошенный, с телефоном в одной руке и какой-то бумажкой в другой. — Я подходил к организаторам, я чуть ли не на колени вставал, но, кажется, придется сниматься. У них нет запасных лезвий твоей фирмы, предлагают какие-то левые, но это риск, ты понимаешь, это же произвольная, ты убьешься на первом же прыжке, я не могу на это пойти, Илья, я не могу… — Он говорил и говорил, размахивая бумажкой, пока его взгляд не упал на ногу Малинина. Тренер замер. Рот его открылся и закрылся, как у рыбы, выброшенной на берег. — Это... — выдохнул он, забыв закрыть рот. — Что это, мать твою, такое? Илья проследил за его взглядом. Лезвие блестело, насмешливо и ярко. — Лезвие, — ответил он тихо, и в голосе вдруг прорезалась непривычная мягкость. — Я вижу, что лезвие! — взорвался тренер. — Откуда?! Где ты взял?! Ты что, украл у кого-то?! — Гуменник, — выдохнул он. Голос все еще не слушался. — У него запасные были. Поставил. Тренер перевел взгляд с ботинка на лицо Ильи, потом снова на ботинок. Потом на дверь, в которую только что вышел Петр. Он замер, переваривая информацию. Его пальцы, сжимавшие планшет, дрожали. — Гуменник? — переспросил он так, будто Илья сказал, что лезвия ему спустили с неба ангелы. — Который Гуменник? Петр Гуменник? Про которого постоянно говорит твой отец? — Ага, — Илья заметно скривился. — Поставил тебе лезвие? — Ага. Тренер моргнул. Потом еще раз. Потом медленно, очень медленно, расплылся в улыбке. Сначала недоверчивой, потом радостной, потом почти безумной. — Малинин, — сказал он торжественно. — Ты выходишь. Ты выходишь, и ты делаешь этот прокат так, чтобы у него челюсть отвалилась. Понял? Илья кивнул, но думал совсем о другом. О том, как пахнет чужой парфюм. О пальцах на своей щиколотке. О том, что Петр ушел, а он так и не сказал «спасибо».