Вопросы

Когда дело касается Кира, Дан старается не задаваться вопросами, а действовать. Встретить на вокзале? Без проблем. Торчать с ним в караоке до утра и слушать песни из мюзиклов? Аналогично. Держать в ванной набор его уходовых средств, которые всегда падают в раковину, когда тянешься за бритвой? Почему бы и нет. Даже не ржать над всей этой мутотенью. Это же не вопрос, если в результате вместе с люксовым уходом Кир тоже остается в квартире Дана. Хотя уход там постоянно, а Кир только на каникулах, праздниках, выходных и как повезет. Дан достиг такого совершенства в отсутствии вопросов, что не интересуется даже, почему Кир решил учиться в Питере. Хотя дураку ясно — в Москве достаточно театральных. Не спрашивает Дан, и почему Кир приезжает не к родителям, не к сестре Кире, а к нему. Хотя Кира бесит в, как он ее называет, хибаре Дана все. Иногда кажется, что Дан больше всего. Все это пустое, потому что когда Кир выходит из вагона, а Дан смотрит на него, вопрос остается только один: — Ты надолго? Он не менее дурацкий, чем остальные, и Дан, как правило, знает ответ, но это его и правда интересует. Сегодня Кир уставший с дороги и хмурый, с чемоданом вместо рюкзака, потому что нужно было привезти костюм на свадьбу, немного лохматый и очевидно не выспавшийся. Они отмечали спектакль, а потом он успевал на поезд. Все это Дан знает, потому что они все время переписываются. Он знает в лицо однокурсников Кира, его соседей по общаге, его роли пока еще в студенческих спектаклях, успехи, проблемы. До хрена всего, только не знает: зачем ему все это? В том числе торчать на долбанном перроне под снегом и ветром. Дан забирает чемодан, потом они недолго спорят такси или метро, и только демонстрация времени в пути на машине убеждает Кира, что Дан прав. Но Кир еще ворчит, пряча нос в шарф, что метро это ужас, и Дан, не удержавшись, говорит, что ужас — это метро в Питере, а у них все, как часы, и новые поезда. Потом они говорят о Кире и Лехе, о свадьбе, о мальчишнике — всем том, что обычно не особенно влезает в переписку, а голосовые они оба презирают. В маленькой квартире Дана Кир оглядывается, оставляя Дану тащить чемодан до комнаты, пока сам восклицает: — Ты все же купил кровать! Дан пожимает плечами: — Ты же сказал: спать на матрасе — это убожество. — Ну кровать-то… — Кир проводит рукой по деревянной спинке, — у тебя тоже… Скромная. — Зато широкая, — хмыкает Дан и ставит чемодан в угол. — У нас минут тридцать до выхода… И это даже не намек, а так… Они все равно будут делать то и так, как скажет Кир. Дан заканчивает фразу, и она решает все. Дан решает, а Кир странно тонет в его голосе, в смысле слов, и в голове, где до того кружились в водовороте бесчисленные мысли — не остается ни одной. Кир резко поворачивается, точно зная: Дан стоит за спиной. — Мало, — выдыхает Киру ему в губы, а после касается их языком. Ему этого так… Не хватало. Когда они общаются без вопросов, всегда выходит лучше, и сейчас Дан быстро сгребает Кира в охапку, сминает в руке его рубашку, шагает к кровати, роняя Кира на нее. Так и правда лучше, чем с матрасом — приземляться быстрее и мягче. Дан жадно целует, жадно раздевает, почти разрывая ткань, жадно лапает Кира, мешая ему дышать и двигаться. Это и есть главный ответ на все. Ради этого Дан молчит о столь многом, ради этого встречает и провожает, ради этого терпит караоке и не ржет над процедурами Кира. Ради того, как Кир будет дышать и стонать эти полчаса. Кир пружинит об кровать, а Дан уже вжимает его в нее, накрывая собой, как лавиной. Заканчивается воздух, заканчивается свет, заканчивается все — Дан остается. Кир не смеется и не закрывает глаза — он хочет смотреть и будет смотреть — так много лучше, чем рассматривать изображение Дана на изнаночной стороне век. Он живой и настоящий — всегда и во всем лучше того, что Кир не вспоминает — помнит всегда. Но теперь его бесконечное ожидание заканчивается. Кир впивается в плечи Дана железной хваткой, царапает их, стонет в кроны деревьев, что вычерчены на коже, но больше не теряется в этом лесу — кусает и дергает футболку Дана вверх, снова очарованный. Кир бы разделся, но Дан лишает его такой возможности, и Кир ждет, когда тот разденет его сам, но уже закусывает стоны. Потому что Дан не раздевает, но его ладонь сжимает член через джинсы идеально. Дразнит, заставляет не ждать, а требовать: — Сейчас! Шепот Кира, волевой и жадный, вползает Дану в ухо. У Кира сводит пальцы, он смещает ладони с плеч Дана, на покрывало и комкает его со всей силы, сминает, ощущая, как сводит уже все тело. — Сейчас, — соглашается Дан и тянет джинсы Кира вниз вместе с бельем. Присутствие этой детали рождает как вопросы, так и удовольствие: словно сигнал, что где-то там для кого-то там Кир бельем не пренебрегает. Дан сползает вниз, ведет языком по члену Кира, собирая на пальцы смазку — Кир без сомнения хочет и очень. Дан не тянет: обхватывает его член губами, а пальцами скользит внутрь, лаская так же бесцеремонно и жадно, как до того целовал. Кир бесстыдно разводит колени, бесстыдно выгибается, бесстыдно и несдержанно стонет, чувствуя так… все еще МАЛО! — Мало, мать твою! — Кир требовательно дергает Дана к себе за плечо, передумывает в миг, чуть отталкивает, но не отпускает, зато садится и дергает ширинку Дана вниз, тут же накрывая его член ладонью, открывая головку. Кир гладит жадно и быстро, а, чувствуя, как член Дана встает навстречу все больше, все-таки улыбается. Кир хочет свести Дана с ума и сводит. Ему нужно, чтобы он забыл обо всем и обо всех, чтобы не сдерживался, чтобы делал так… Кир хочет верить: как можно с ним одним. Потому что… Кир хочет, чтобы стояк Дана принадлежал ему одному. И… с учетом свадьбы, можно даже надеяться, что так и есть. На мысли о свадьбе, Кир сверкает в Дана глазами. В этом взгляде секунда до убийства, а может до самоубийства. Кир ужасно своеволен и требователен, капризен и неуемен, это касается всего, а секса особенно. Дан не признается, но все это он, конечно, любит. Он снова оказывается над Киром, сначала ловит губами сосок, а после прикусывает за шею, приподнимая задницу Кира, и так желанно оказывается в нем. — Так? — уточняет он хрипло, качая бедрами и сжимая ладони. От Кира еще пахнет морозом с улицы, зато в нем восхитительно жарко, и капельки пота выступают на лбу. — Да, — вместе со словом заканчивается воздух, но уже не важно. — Не останавливайся, — требует Кир, отчаянно толкаясь навстречу, обхватывая Дана ногами и руками. «Не отпущу» — бьется в голове. Кир знает — так и будет. Только так еще десять минут, не меньше. Но телефон Дана звонит в его кармане. И Кир узнает мелодию. Он вжимает Дана в себя крепче, разводит колени шире, сам вынимает мобильник Дана, не глядя принимает звонок и даже не старается звучать попристойнее и придыхать посдержанее. — Мы опоздаем. Ненадолго, — Кир сообщает самое главное и отбивает звонок. И вот теперь на Дана смотреть страшно. Но Кир смотрит, а возбуждение становится почти нестерпимым. — Еще! — это Кир говорит уже Дану. Дан затыкает требовательность Кира поцелуем, а в остальном слушается. Он двигается, не сдерживаясь, потому что это, в принципе, недоступно ему сейчас. Он хочет до безумия и сходит с ума в процессе, он забирает Кира в награду за очень терпеливое, мать его, ожидание. И оставляет на шее Кира внушительный засос, хотя потом за него Кир предъявит, но сейчас он согласен и стонет, и обнимает. Кир встречает очередной толчок Дана, открываясь до самого дна, встречает так, как можно идеально отработанный пас или внезапный удар — совершенно в такт, абсолютно и всем собой, до восторга и головокружения. Фейерверк стреляет внутри, Кир несдержанно стонет, не отпуская Дана, слизывая с его плеча каплю пота, но представляя себе другой — еще более забористый вкус. Тот, что сейчас весь внутри. — Вкусный, — сообщает Кир глупо и снова кусает. — Мы правда опоздаем. Мне нужно в душ. И… сначала заехать на девичник. На пять минут, — и царапает. Царапины не глубокие, скорее линии, они ползут вверх по спине Дана — Кир успевает потерять ладони на его затылке и пальцы в его волосах — Кир не хочет отпускать. Но… еще слишком трезв для этого. Дан тоже трезв, и Кир… знает: не надо бы, но… и ему предлагает так увидеться с Кирой до этой… странной свадьбы? Свадьбы, где что-то не так. То ли невеста, то ли жених. А то, что невеста - сестра Кира, ситуацию никак не проясняет и не облегчает тем более. Кир вообще-то… хотел бы ее любить. Он даже любит. Но… сердится больше. И так уже давно. — Угу, — соглашается Дан, но не шевелится. — Какой же девичник без тебя. Это заботит Дана не слишком, как и опоздание — на тусовку в баре вообще сложно опоздать. Если ты Кир — ты не опаздываешь вовсе — ты задерживаешься, поэтому Дан продолжает придавливать Кира к постели, пока от его прикосновений к затылку по шее бегут мурашки. — Конечно. Как отказать сестре в том, чтобы на ее девичнике был фураж? Но нет… Это ее эксклюзивное право — другим не светит. «Ты уверен, что гвоздем программы стану я… а не ты?» — Но Кир никогда не задает Дану таких вопросов вслух. Он знает ответ. И слышать его не хочет. Так тоже уже давно. Так в общем-то… всегда. Кир понятия не имеет, отчего так злится, хотя мог бы назвать тысячу причин. Только сердце стучит больно, а капли Дана, что плещутся внутри, окрашиваясь алым. Кир не хочет выпускать их из себя, как не хочет отпускать Дана. Он вроде бы сам только что сказал про душ, но держит крепко. И даже решается на сигарету. — Курить — сообщает он, и достает теперь пачку у Дана из кармана. Кир не задумывается, но это повод ничего не менять в их положении еще немного.