Плачут ли цветы по ночам?

Юри медленно опустил взгляд на россыпь разноцветных леденцов, лежащих на краю его парты. Его руки, освобожденные от тяжелых стальных оков и жесткой ткани смирительной рубашки, слегка дрогнули. Бледные, тонкие пальцы, всё ещё покрытые свежими рубцами от недавнего некроза, неуверенно потянулись вперед. Он сгреб конфеты в ладонь и бережно, словно величайшую драгоценность, опустил их в карман своего новенького серого пиджака. Жуткая, разорванная улыбка никуда не исчезла с его лица — мышцы, привыкшие к этой маске за одиннадцать лет, отказывались принимать иную форму, — но в его единственном глазу мелькнуло что-то удивительно теплое. Юри чуть склонил голову и едва слышно, но совершенно искренне произнес: — Спасибо. По классу словно прошел электрический разряд. Это было первое абсолютно нормальное, вежливое взаимодействие, которое они от него услышали. Мина поспешно кивнула, ее лицо залил густой розовый румянец — смесь облегчения и неловкости. Она быстро отвернулась к своей тетради, но больше не пыталась вжаться в стену. После занятий Юри, сопровождаемый Айзавой, направился в кабинет директора. Незу встретил его в своем высоком кресле. На этот раз на полированном столе стояли две фарфоровые чашки с чаем. Директор передал юноше тонкий планшет. — Здесь все лекции, которые ты пропустил, Юри. Учителя выделят тебе дополнительные часы, чтобы ты нагнал теорию. И помни то, о чем мы говорили. Твой выбор в USJ доказал, что ты хочешь быть частью этого мира. Не подведи тех, кто за тебя поручился. Юри молча принял планшет. Его мысли уже были далеко от лекций и учебы. Большая столовая ЮЭЙ. Это был момент, которого он ждал больше всего на свете. Юри шел по огромному, залитому светом залу в чистой школьной форме. И хотя студенты других курсов всё ещё замолкали и расступались при его приближении, на нем больше не было цепей. Он подошел к линии раздачи и, дрожащими от предвкушения руками, взял поднос с дымящимся тонкацу — свиной отбивной в хрустящей панировке, политой густым темным соусом, с горкой белоснежного риса и нашинкованной капустой. Сев за пустой столик, Юри взял в руки палочки. Его пальцы были неловкими, отвыкшими от нормальных столовых приборов, но он справился. Когда первый кусочек горячего, сочного мяса коснулся его языка, мир для Юри перестал существовать. Сочетание хрустящей корочки, нежной свинины и насыщенного сладковато-соленого соуса вызвало в его истощенном организме настоящий гастрономический шок. Юноша замер. Его бледное лицо залил густой румянец, а единственный глаз закатился от абсолютного, чистого экстаза. Он ел так, словно это была пища богов, медленно жуя, полностью отдаваясь вкусу. В этот момент лепестки алых лилий в его глазнице начали мелко вибрировать. Симбиот, питающийся эмоциями носителя, отреагировал на эту вспышку счастья — цветы распустились шире, и воздух вокруг столика наполнился тонким, свежим ароматом жасмина и сладких яблок. За соседним столом Изуку, Очако и Тенья замерли, перестав есть. — Он... он выглядит таким счастливым, — прошептала Урарака, глядя на блаженное лицо Юри. Бакуго, сидящий неподалеку, лишь недовольно цыкнул, ковыряя свой рис: — Жрёт так, будто в жизни мяса не видел... Доев всё до последней крошки, Юри встал. Айзава, наблюдавший за ним от дверей столовой, не стал подходить, позволяя подростку насладиться иллюзией свободы. Остаток дня превратился для Юри в сенсорное исследование потерянного мира. Выйдя из столовой, он шел по коридорам академии, медленно проводя ладонями по прохладным, гладким стенам. Он заходил в пустые классы и трогал деревянные парты. В холле он остановился у декоративных вазонов, наклоняясь и жадно вдыхая запах обычных, не мутировавших цветов. Зайдя в студенческую комнату отдыха, он подошел к большому кожаному дивану и, не обращая внимания на редких прохожих, прижался щекой к мягкой обивке, закрыв глаз. Прохлада и текстура материала казались ему невероятным чудом после жесткого бетона Тартара. Наконец, Юри вышел на улицу, направляясь к общежитию. Солнечный свет мягко согревал его плечи. По пути он остановился возле обычного зеленого куста, растущего у дорожки. Юноша склонился над ним, внимательно, почти завороженно разглядывая каждый прожилок на зеленых листьях. Он осторожно протянул руку и коснулся ветки. Его причуда «Ботаникум» отозвалась не яростным, разрушительным взрывом шипов и яда, как обычно, а нежным, почти ласковым прикосновением. Под его пальцами кора куста едва заметно запульсировала. На обычных ветках на глазах начали набухать почки. Они раскрывались с тихим шелестом, превращаясь в потрясающе красивые, пышные розовые бутоны пионов. — Эй... Юри медленно обернулся. В паре метров позади стоял Айзава. Подпольный герой тенью следовал за ним всю дорогу. Шота смотрел на расцветший куст, и его вечно нахмуренные брови слегка приподнялись. — Красиво, — коротко и на удивление мягко произнес учитель. — Но не переусердствуй. Идем. Твое время прогулки вышло. Вечер. Гостиная общежития класса 1-А. В просторном холле на первом этаже собрался почти весь класс. Кто-то делал домашнее задание за общим столом, кто-то играл в видеоигры на диване. Когда Юри — самостоятельно, без конвоя и наручников — спустился по лестнице в гостиную, на мгновение повисла тишина. Но на этот раз она не была ледяной. — О, Акайши! — громко крикнул Эйджиро Киришима, отрываясь от джойстика и махая рукой. — Мы тут решаем, какое кино смотреть. Хочешь с нами? Юри замер. Его взгляд скользнул по лицам одноклассников. Никто не прогонял его. Никто не кричал о монстрах. Жуткая улыбка на его лице осталась неизменной, но в голосе прозвучала искренняя радость: — Конечно! Он подошел и сел на край большого дивана. Фильм начался. Юри сидел абсолютно неподвижно, не сводя немигающего взгляда с экрана телевизора, но вся его поза, расслабленные плечи и мерно покачивающиеся лилии в глазнице говорили о том, что он действительно, по-настоящему наслаждается этим моментом. Он был частью их круга. Впервые в жизни он был просто Юри. Когда объявили отбой, студенты начали разбредаться по своим комнатам, зевая и желая друг другу спокойной ночи. Юри шел по слабо освещенному коридору второго этажа. Внезапно он остановился и обернулся. Мина Ашидо как раз сворачивала к своей двери. Юри сделал быстрый шаг вперед и перехватил ее за запястье. Мина вздрогнула и резко обернулась. Ее глаза расширились от испуга, когда она увидела его лицо совсем близко — с тем самым пугающим оскалом. Но затем она заметила, что бледные щеки Юри залиты густым, смущенным румянцем. Юноша разжал пальцы, отпуская ее руку, и медленно достал из-за спины великолепный, пышный розовый бутон пиона — тот самый, который он вырастил на кусте во дворе академии. Он протянул цветок оторопевшей девушке. Его голос дрожал от хрипоты и волнения: — Это тебе. Мой прекрасный пион. Такая же красивая... Такой же красивый. Мина замерла, глядя на нежные лепестки. Весь ее страх испарился, уступив место щемящей нежности. Она осторожно, чтобы не помять, взяла цветок из его рук. — Спасибо, Юри... — тихо прошептала она, впервые назвав его по имени. — Он очень красивый. Доброй ночи. Юри кивнул. Он развернулся и ушел в свою комнату, не оглядываясь. Юри закрыл за собой дверь. Щелчок электронного замка, который раньше звучал как приговор, теперь казался лишь точкой в конце длинного, изнурительного предложения. Он не стал зажигать свет. Ему было достаточно того бледного, призрачного сияния луны, что пробивалось сквозь решетку окна и ложилось на пол ровными полосами. Он не стал переодеваться. Он не снял свой пиджак, на котором всё еще блестел значок академии, не ослабил узел галстука. Эта форма была его трофеем, его кожей, его доказательством того, что он — человек. С трудом, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть окутавшее его чувство легкости, Юри лег на кровать. В его голове, словно заезженная пленка в старом кинотеатре, прокручивались моменты сегодняшнего дня. Синева неба, которую он вдохнул полной грудью. Хруст панировки тонкацу и его невероятный вкус. Тепло ладони Всемогущего. И, конечно, лицо Мины. Ее румянец, когда он назвал ее своей пионой. Юри закрыл свой единственный глаз. Впервые за одиннадцать лет под его кожей не зудело. Корни, которые раньше яростно пульсировали, требуя разрушения или впиваясь в органы от боли, теперь замерли. Причуда «Ботаникум» была не просто суперсилой — она была паразитом, питавшимся его страданиями, его одиночеством и его жаждой конца. Но теперь, когда его сердце было переполнено тихой, кристальной эйфорией, паразиту стало нечем питаться. Сад внутри Юри достиг своего пика. Он расцвел всеми цветами, о которых юноша мечтал в темноте Тартара, и теперь, исполнив свое предназначение, начал медленно остывать. Юри почувствовал, как по телу разливается странный холод. Но это не был тот леденящий холод из камеры Сэйдзи Шишикуры. Это был покой. Словно он наконец-то погружался в теплую, темную воду реки Сандзу, о которой напоминали его лилии. — Я... я прожил этот день... — едва слышно прошелестел он, и на его губах, лишенных привычного оскала, заиграла слабая, по-настоящему человеческая улыбка. Его дыхание становилось всё более редким и поверхностным. Паучьи лилии в его глазнице, до этого ярко-алые, начали стремительно темнеть. Лепестки, один за другим, теряли упругость, съеживались и осыпались на белую подушку серым, невесомым пеплом. Последняя искра, которую в нем видел Всемогущий, мягко угасла вместе с последним ударом его сердца. Юри Акайши умер тихо, во сне, в чистой форме лучшей геройской академии мира. Его мечта сбылась, и больше ему не нужно было бороться. Утро следующего дня. 07:00. Шота Айзава шел по коридору специального крыла. Он плохо спал — подсознательная тревога не давала ему покоя, несмотря на вчерашний успех. Подойдя к двери Юри, он на мгновение замер. Тишина. Никаких детских песенок. Никакого шепота. Никакого шороха одежды. Айзава нахмурился. Он приложил ухо к двери, надеясь услышать хотя бы мерное дыхание, но за бронированной преградой стояла могильная, абсолютная тишина. Щелк. Шота открыл дверь своим ключом и шагнул внутрь. Солнечный свет заливал комнату, пылинки танцевали в золотых лучах. Юри лежал на кровати, вытянувшись во весь рост. Он выглядел так безупречно в своей форме, что на мгновение Айзаве показалось, будто тот просто очень крепко спит. — Акайши, подъем, — сухо бросил он, подходя ближе. — Если думаешь, что после вчерашнего тебе положен выходной, то ты... Он осекся на полуслове. Взгляд Айзавы упал на подушку. Она была усыпана сухими черными ошметками — всем, что осталось от хиганбан. Глазница Юри была пуста, из нее больше не прорастали стебли. Лицо юноши было бледным, как мрамор, но на нем не было и следа отчаяния. Глаза были плотно закрыты, а губы застыли в мягкой, спокойной улыбке, которой Айзава никогда раньше не видел. Дрожащими пальцами Шота коснулся шеи подростка. Кожа была холодной. Пульса не было. — Юри... — выдохнул Айзава. Его голос надломился. Он медленно опустил голову, закрывая глаза. Он, человек логики, не мог найти рационального объяснения этой внезапной смерти, но как «садовник», он понимал: растение, которое живет только ради одного цветения, неизбежно умирает, когда лепестки опадают. В гостиной общежития было шумно и весело. Ученики 1-А собирались на завтрак. Мидория уже подготовил место рядом с собой, надеясь сегодня расспросить Юри о его стажировке. Мина Ашидо сидела за столом, вертя в руках стакан с водой, в который она вчера вечером поставила тот самый розовый пион. Она улыбалась, вспоминая слова Юри. Но вдруг ее улыбка погасла. На глазах у всего класса пышный, живой бутон пиона внезапно начал чернеть. За считанные секунды лепестки свернулись, потеряли цвет и рассыпались в серую пыль, покрыв поверхность стола. — Что?.. — прошептала Мина, ее лицо побелело. — Юри... В этот момент в дверях гостиной показался Айзава. Он был один. Его плечи были опущены, а взгляд был таким тяжелым, что в зале мгновенно воцарилась гробовая тишина. Мидория выронил блокнот. Блокнот с глухим стуком упал на пол, открывшись на странице с заголовком: «Танатос». — Акайши Юри... — Айзава замолчал, с трудом сглатывая ком в горле. — Его больше нет. Мина закрыла рот ладонями, по ее щекам покатились слезы. Класс 1-А, который еще вчера боялся этого «монстра», теперь замер в немом шоке. Они только что начали узнавать человека за маской безумия, и этот человек ушел, оставив после себя лишь горстку пепла и воспоминание о своей первой, настоящей улыбке. В углу стадиона, где-то далеко, Всемогущий поднял голову к небу. Оно было пронзительно синим. Именно таким, о котором мечтал мальчик, наконец-то ставший свободным. Конец.