Плачут ли цветы по ночам?

Тошинори слушал Юри, не шелохнувшись. Пока подросток описывал это простое, до боли обыденное счастье — чистое небо, сладости, румянец на щеках смущенной девушки и тихую комнату, — лицо Символа Мира менялось. Исчезла маска несокрушимого супергероя, исчезли жалкие попытки казаться сильнее обстоятельств. Перед Юри сидел просто старик, чье огромное сердце разрывалось на куски от осознания того, что для этого ребенка нормальная жизнь — это недосягаемая, сказочная фантастика. Когда Юри замолчал и открыл глаз, Тошинори сидел с опущенной головой. Его худые плечи мелко, судорожно дрожали. На серый линолеум между его ботинками падали темные капли — он больше не пытался скрывать слезы. — Юри... — голос героя сорвался, превратившись в тихий, надломленный шепот. — Это всё, что ты хочешь? Просто быть... обычным подростком? Он поднял на него влажный, покрасневший взгляд. Его синие глаза, обычно сиявшие уверенностью и силой, сейчас были полны такой густой, непроглядной печали, что она, казалось, могла заглушить даже трупный запах в камере. — Одиннадцать лет... Ты мечтал об этом одиннадцать лет, пока тебя держали во тьме, как животное. А когда я вывел тебя на свет, мы первым же делом надели на тебя новые цепи и ударили по рукам, которые ты с надеждой протянул к этому миру. Тошинори медленно, с тяжелым вздохом поднялся с пола, опираясь на край металлической кровати. Его костлявая, покрытая шрамами рука легла поверх скованных запястий Юри. Он не побоялся коснуться черной, дурно пахнущей слизи или острых шипов. Его ладонь была горячей, сухой и надежной. — Я обещаю тебе, — твердо сказал он, глядя прямо в единственный глаз юноши, и в этом взгляде собралась вся мощь его оставшейся воли. — Больше никакой крови на твоем воротнике. Больше никаких «тестов» и вивисекций. Я клянусь своей жизнью. Завтра 1-А возвращаются со стажировок. Я поговорю с юной Ашидо и остальными. Не для того, чтобы они тебя «жалели», а чтобы они увидели в тебе того парня, который просто мечтает о синем небе. Он крепко сжал холодные пальцы Юри. — Мы сожжем эту рубашку, Юри. И твой сад... он перестанет гнить. Я лично прослежу за этим. Даже если мне придется стоять у дверей твоей комнаты круглые сутки. В коридоре послышались мерные шаги. Айзава вернулся. Он остановился в дверном проеме. Его лицо все еще было непроницаемым, но напряженная поза стала заметно расслабленнее. Он слышал всё. — Незу одобрил перевод на облегченный режим, — сухо констатировал Айзава, переводя взгляд с Тошинори на Юри. — Со следующей недели блокираторы на ногах заменят на сенсорный браслет. Ты сможешь выходить в общую гостиную. Шота вздохнул, убирая руки в карманы. — Но конфеты будешь покупать сам на карманные расходы, которые тебе выделила академия. Я не собираюсь работать твоим личным доставщиком сладостей. Атмосфера в камере неуловимо изменилась. Слова были сказаны, обещания даны. Тебе дали надежду — настоящую, осязаемую, не на бумаге. Но тело Юри уже запустило процесс самоуничтожения, и простыми словами его было не остановить. Гниль не уходила. Боль под кожей продолжала пульсировать отравленным ритмом. Юноша, всё с той же жуткой, застывшей улыбкой на губах, медленно опустил взгляд. Его пальцы, едва способные двигаться в кандалах, потянулись к краю серых тюремных штанов. Он задрал штанину. Всемогущий и Айзава замерли. Под тканью, скрытые от камер наблюдения и беглых осмотров, скрывались чудовищные гнойные опухоли. Передавленная ремнями и химическими подавителями лимфатическая система не справлялась. Растения, пытавшиеся прорасти сквозь плоть и насильно загнанные обратно, начали гнить прямо под кожей, образуя багрово-черные, сочащиеся ядом узлы. Не отрывая взгляда от потолка, Юри начал остервенело чесать эти вздутия. Его грязные ногти впивались в мертвую плоть, раздирая ее до крови. Опухоли с влажным треском лопались, и густой, желто-зеленый гной вперемешку с черным соком потек по его голени, шлепаясь крупными каплями на линолеум. — Я смогу носить форму? — мечтательно, почти детским тоном спросил Юри, продолжая методично разрывать собственные ноги, пока его губы кривились в маниакальном оскале. Он не чувствовал боли. Он вообще уже мало что чувствовал физически. — Правда? И не будет этой дурацкой смирительной рубашки? Всемогущий в ужасе отпрянул, когда брызги гноя упали на пол. Запах гниения, который он так отчаянно пытался игнорировать, теперь обрел омерзительную физическую форму. Его взгляд, прикованный к изуродованным ногам подростка, был полон первобытного шока. Он увидел то, что Айзава пытался скрыть за «стандартными процедурами» содержания: тело мальчика буквально отторгало собственную причуду, сжирая само себя заживо. Тошинори бросился вперед и перехватил руки Юри, стараясь сделать это мягко, чтобы не причинить новой боли, но достаточно крепко, чтобы тот перестал рвать свою плоть. — Перестань... Юри, пожалуйста, не надо! — голос героя сорвался на панический хрип. Он обернулся к Айзаве. — Шота, ты видел это?! Ты видел, что с ним происходит?! Айзава побледнел. Даже сквозь его обычную невозмутимость пробился шок. В изоляторе за Акайши наблюдали через камеры под потолком, которые не давали такой детализации, а медицинские осмотры проводили бездушные дроны. Он не знал масштабов катастрофы. — Я... нет, — коротко выдохнул Шота. Он мгновенно нажал на кнопку экстренного вызова на своем наручном терминале. — Это обширный некроз тканей. Проклятье. Подпольный герой подошел к кровати вплотную, полностью игнорируя тошнотворный смрад. Его движения стали быстрыми, резкими и предельно сфокусированными. — Смирительной рубашки больше не будет, — сказал Айзава, глядя Юри прямо в его единственный глаз. В его голосе больше не было ледяного отчуждения. Только жесткая, оперативная решимость. — Это было моей ошибкой. Я думал, что плотная ткань сдержит внешний рост, но она просто заставила твои лозы расти внутрь, гноя твои же мышцы. Шота достал из поясного кармана тактический нож. Одним точным, сильным движением он подцепил и разрезал толстые ремни на плечах и груди Юри. Тяжелая серая ткань, пропитанная потом и старой кровью, упала на пол, обнажая исхудалое, покрытое синяками, шрамами и пробивающимися черными стеблями тело подростка. — Да, юный Акайши, — подтвердил Тошинори, тяжело дыша и помогая юноше высвободить руки из рукавов. — Завтра мы принесем форму. Настоящую. Такую же, как у остальных. С пиджаком и галстуком. Но сейчас... сейчас нам нужно в медблок. Всемогущий вытер выступивший холодный пот со лба. — Исцеляющая Девочка должна вычистить этот гной, иначе инфекция убьет тебя до утра. Тебе нужно выжить, чтобы носить этот костюм. Понимаешь? Айзава подхватил Юри под левую руку, Всемогущий — под правую. — Опирайся на нас, — скомандовал Шота. — Мы идем наверх. На свет. И никакой больше гнили. Путь до медицинского крыла ЮЭЙ Юри проделал шаркающей, волочащейся походкой, повиснув на плечах двух героев. Под ярким, беспощадным светом люминесцентных ламп коридора его состояние предстало во всем своем ужасающем виде. Он выглядел хуже, чем жертвы самых жестоких злодеев. Он напоминал гниющего заживо человека на последней стадии лучевой болезни — бледный, истощенный, со вскрытыми гнойниками и черными, омертвевшими венами. Его уложили на стерильно-белую каталку в главной палате. Вокруг тут же засуетились медицинские дроны. Юри, чье лицо оставалось искаженным той самой не сходящей с губ макабрической улыбкой, внезапно вцепился своими костлявыми, грязными пальцами в рукав Всемогущего. Он поднял свой пустой, стеклянный взгляд, смотря сквозь Тошинори куда-то в потолок. — А мне... будут давать карри? И тонкацу? — его голос звучал по-детски мечтательно, контрастируя с запахом смерти, исходящим от его ран. — Мне та-а-ак хотелось их попробовать в столовой... Там, со всеми... Всемогущий судорожно сглотнул. Глаза героя вновь наполнились слезами. Он накрыл ледяную руку подростка своей огромной ладонью. — Будут, Юри... Обязательно будут, — прошептал он. — Всё, что ты захочешь. Обещаю. Двери палаты с грохотом распахнулись. Внутрь вихрем влетела Исцеляющая Девочка. Чиё Шузенджи застыла на пороге, поправляя свой шприц-трость. Увидев состояние Юри на каталке, она не охнула и не причитала, но ее губы плотно сжались в побелевшую линию. — Шота, Тошинори, — сурово, стальным тоном скомандовала она, указывая на дверь. — Живо вышли оба. Здесь работы минимум на пять часов. Нужно хирургически вычищать некроз и ставить капельницы с антибиотиками. Его тело буквально сожрало само себя. — Я обещал ему, что не уйду, — глухо отозвался Всемогущий, намертво сжимая руку Юри. — Тогда сядь в углу, надень маску и не отсвечивай! — отрезала старушка, ловко вытаскивая из шкафчиков стерильные скальпели и шприцы. Она подошла к каталке и посмотрела на Юри с суровой, профессиональной нежностью. — А ты, мальчик... Сейчас будет очень больно. Я не могу использовать свою причуду на полную мощность, пока хирургически не уберу весь гной и омертвевшие корни, иначе инфекция мгновенно разойдется по крови и убьет тебя. Придется потерпеть. Юри никак не отреагировал. Он всё так же жутко улыбался, глядя в операционные лампы. Когда холодная сталь скальпеля вонзилась в его воспаленную плоть, вскрывая первый гнойник, он даже не поморщился. Ни единого стона или шипения не сорвалось с его губ. Боль давно стала для него фоновым шумом, а сейчас, на пороге осуществления мечты, он и вовсе перестал ее замечать. Процедура длилась бесконечно долго. Механические манипуляторы и руки опытной медсестры миллиметр за миллиметром очищали его тело от гнили и мертвых лоз. Прошла неделя. Стерильная тишина медицинского блока стала свидетелем маленького чуда. Не благодаря магии причуд, а благодаря упорству Исцеляющей Девочки, лошадиным дозам препаратов и, возможно, впервые появившейся у Юри крошечной воле к жизни, некроз отступил. Гнойники затянулись, оставив после себя лишь бледные, паутинные шрамы. Симбиотическая флора внутри его тела успокоилась, войдя в стабильный ритм. Утро восьмого дня. Класс 1-А уже вернулся со стажировок. Дверь палаты Юри открылась. Вошел Айзава. Он был без своих привычных бинтов — на лице остался лишь тонкий свежий шрам под правым глазом. В руках классный руководитель держал большую белую коробку с золотым тиснением герба ЮЭЙ. — Хватит валяться, Акайши, — его голос был всё таким же ворчливым, но в нем больше не было ледяного отчуждения. — Директор подписал документы. Твоя камера закрыта. Ты переезжаешь в обычную комнату, в крыло для мальчиков. Айзава поставил коробку на край кровати и открыл крышку. Внутри, аккуратно сложенная, лежала новенькая, идеально отглаженная форма академии: светло-серый пиджак с бирюзовой отделкой, хрустящая белая рубашка, темные брюки и красный галстук. — Я сам его завязал, — буркнул Шота, кивнув на галстук. — Надеть рубашку сам сможешь? Руки больше не связаны. Юри медленно сел на кровати. Его пальцы, впервые за одиннадцать лет не отягощенные ни брезентом, ни сталью, коснулись мягкой ткани. Она была настоящей. Через двадцать минут юноша стоял перед зеркалом в коридоре. На нем сидела та самая форма, которую он представлял в своих отчаянных фантазиях. Значок ЮЭЙ на лацкане ловил свет ламп. Алые лилии в его глазнице, почувствовав свободу и чистоту, расправили свои лепестки. Они больше не пахли гнилью — от них исходил тонкий, приятный аромат лесных цветов после летней грозы. В коридоре стоял Тошинори Яги. Он выглядел искренне счастливым. — Юри... — выдохнул он. — Тебе очень идет. Ты выглядишь как настоящий студент. Айзава сверился с часами. — Урок начнется через десять минут. 1-А уже в сборе. Они знают, что ты был в больнице, но не знают деталей. Помни, что я говорил. Попробуй... просто быть студентом. Они подошли к дверям класса. Айзава положил руку на ручку и посмотрел на подростка. — Готов, Танатос? — он впервые назвал его выбранным геройским именем, и в этом не было насмешки. Шота распахнул дверь. В классе стоял гвалт. Ученики, перебивая друг друга, делились историями со стажировок. Мидория размахивал руками, что-то объясняя Ииде, а Мина звонко смеялась над очередной выходкой Каминари. Но когда на пороге появился Юри — без смирительной рубашки, в идеально сидящем пиджаке, с аккуратно подстриженными волосами и свободными руками — класс словно онемел. Мина выронила ручку, звонко покатившуюся по полу. Ее глаза расширились. Перед ней стоял не монстр из подземелий, а странный, бледный, израненный, но всё-таки парень. В такой же школьной форме, как и она сама. Мидория первым вскочил из-за парты, его лицо озарилось искренней радостью. — О... Акайши-кун! Ты вернулся! И ты... ты в школьной форме! Юри обвел класс своим единственным глазом с черными кольцами. Его губы растянулись в привычной, жуткой, ломаной улыбке — он просто физически не мог улыбаться иначе. Но сейчас в ней не было угрозы. — Всем привет, — его хриплый голос прозвучал в абсолютной тишине. — Я вернулся. Я немножко завязал, но меня подстригли и залечили... Не дожидаясь реакции, он прошел по ряду, сопровождаемый ошарашенными взглядами, и сел за свою последнюю парту. Впервые он мог двигаться свободно. Юри с наслаждением откинулся на спинку стула, вытянул ноги и раскинул руки на столешнице, занимая столько места, сколько ему хотелось. — С возвращением, Акайши-кун! — Мидория преодолел свою робость. — Здорово, что ты поправился! Мы все ждали твоего возвращения. Бакуго, сидящий впереди, громко цыкнул языком и отвернулся к окну. — Вырядился как нормальный, — буркнул он, но в его тоне не было привычного яда. — Надеюсь, твои сорняки не попрут прямо посреди лекции, а то этот пиджак жалко пачкать. Мина Ашидо, все еще немного робея, обернулась к нему. Увидев его жуткую улыбку, она инстинктивно сжалась, но затем, словно вспомнив о чем-то, потянулась к своему рюкзаку. Она достала целую горсть разноцветных леденцов и, немного неуверенно, положила их на край его парты. — Вот... — Мина заставила себя тепло улыбнуться. — Раз ты теперь можешь пользоваться руками, бери сам. Они... со вкусом винограда и апельсина.