Четвёртый лишний?

Ещё несколько дней проходят вполне себе спокойно. Толя уже успевает выдохнуть: ничто не сулит чрезвычайных происшествий, никого не похищают и не запирают ни в квартирах, ни в катакомбах, ни к кому не пристают озабоченные заграничные продюсеры – в общем, можно жить дальше. Что он и пытается делать. Хватает его ни много ни мало на три дня – пока о нём не вспоминает прошлое в самой неприглядной и приевшейся своей ипостаси. Из Челябинска звонит мать, вспоминающая о «непутёвом» сыне в год по обещанию – а если совсем точно, то примерно раз в пару месяцев, когда отец и немногочисленные подруги, по всей видимости, устают выносить её истерики, фальшивое превосходство и искреннее недовольство самой собой и всеми вокруг, а выместить всю эту гадость на ком-то надо. А на кого ещё выместить, как не на захваченном врасплох сыне, который в семь утра проснуться-то толком не успевает – не то что адекватно воспринимать информацию? Но воспринять, тем не менее, пришлось. Насколько уж адекватно – большой, конечно, вопрос. Всё, на что обычно способен в таких случаях Толя – представить, что у него в голове установлен словесный фильтр, и просеивать через эту махину токсичные монологи родительницы, будто испорченную муку. Вроде бы даже получается – слушаешь себе, киваешь в нужных местах, а сам представляешь, будто копаешься в какой-нибудь базе в поисках информации об очередном подозреваемом и тоже отбраковываешь всякий мусор. Вот только жаль, что некоторые коварные фразочки каким-то неведомым науке образом через воображаемый фильтр просачиваются и оседают в голове, отравляя мысли, эмоциональное состояние и самооценку, и без того ниже плинтуса рухнувшую. -Твой отец в очередной раз задержался на «срочном совещании»… -Господи, хоть раз бы в лицо сказал, что нашёл себе дуру помоложе и с неиспорченной родами фигурой! -Врёт мне в глаза, будто думает, что из меня после тридцати лет брака ещё можно сделать наивную овцу! Набрался бы уже смелости, в конце-то концов. «И что бы от этого изменилось?» - всякий раз хочется спросить Толе, - «Ты бы ушла, гордо пополнив ряды так презираемых тобой разведёнок, как ты их обычно называешь? Говоришь о честности – а сама не то что окружающим, себе и то врёшь». Разумеется, вслух он ничего подобного не высказывает. Не из великой любви к родительнице – просто стремится сохранить ещё хоть сколько-нибудь нервных клеток в целости. Ему сегодня ещё работать, между прочим – а для этого нужна чистая и трезвая голова, не омрачённая намёками матери на его причастность к её загубленной молодости, «испорченной» родами фигуре (в каком месте, интересно? Как бы Толя к матери ни относился, но выглядит она в свои пятьдесят два просто потрясно) и угробленной бесконечными больничными карьере (извините уж, что с такой дыхалкой на свет появиться посмел, что называется). Кое-как отделавшись от материнского морального телефонного садомазохизма, программист принимается собираться на работу и уже через полчаса благополучно покидает квартиру, решив оставить все семейные загоны там. Забытый завтрак, состоящий из порции овсяных хлопьев и чашки кофе, остаётся на столе нетронутым. Но в ФЭС Ломова поджидает ещё одна неприятная неожиданность. И исходит она от человека, от которого априори никакой беды не ждёшь – первой ему сегодня встречается на проходной грустная уставшая растерянная Оксана, явно о чём-то своём и крайне болезненном думающая. -Привет, - поравнявшись с подругой, Толя негромко окликает её, надеясь не испугать – но беспокоится сам, когда Амелина выныривает наконец из размышлений и поднимает на него красные, как после трёх бессонных ночей, глаза. На сменах, что ли, допоздна оставалась, пока его не было? И куда этот её Андрей только смотрит? Или плакала? -Что случилось? Если я могу чем-то помочь – только скажи… - начинает, было, он, но оказывается бессилен. -Да чем тут поможешь, - безучастно отмахивается девушка, - Разве что Ольке мозги прочистить, чтоб ерундой не маялась! Натворила опять дел, а нам с Тёмой переживай. Услышанное укладывается в голове с трудом. Оля куда-то вляпалась? Когда успела только, если её всего неделю как из ледяных катакомб вытащили, а сразу после этого она каким-то образом исхитрилась получить «добро» от Рогозиной на подачу заявки на аттестацию, чтобы своё драгоценное капитанское звание получить? Что ещё, чёрт возьми, могло здесь случиться всего за два дня, пока его на работе не было? -Взяла и отправилась в командировку. В Готымск, - отвечает на немой вопрос друга Оксана, правильно поняв его шок, - Причём каким-то очень быстрым и хитрым образом. Николай Петрович отправил её туда по нашему последнему делу. А она буквально вчера утром ко мне заехала, почти ничего не объяснила, вручила Катета со всеми прибамбасами – и была такова. Вот что у неё в голове, скажи мне пожалуйста? -В Готымск? Какое последнее дело? И при чём тут Круглов? Где вообще Галина Николаевна? – перегруженный утренним материнским демаршем мозг программиста работает, судя по всему, всё ещё через пень-колоду. Во всяком случае, связать воедино все эти безусловно ценные рассказанные подругой подробности пока что никак не удаётся. Слава богу, эту поистине святую женщину природа наградила безграничным терпением – она без малейшего упрёка и раздражения вводит Толю в курс дела. А именно, сообщает, что ФЭС расследует ограбление, сопряжённое с убийством, что произошло оно в том самом Готымске и что изначально туда планировали направить совсем не Ольгу – но вышло так, как вышло. Причём принимал решение Николай Петрович – Рогозина в тот день была вынуждена присутствовать на совещании в министерстве и посему делегировала полномочия своему заместителю. Который и подписал распоряжение об Олиной командировке. -После похищения и чудесного спасения из ледяного подземелья, - недобро иронизирует Ломов, - Молодец Николай Петрович, что ещё сказать? -Я думаю, Оля сама попросилась, - расстроенно качает головой Амелина, - Это в её духе. Понятное дело, ей после пережитого больно, страшно, мерзко, а она – нет бы поговорить с нами – ищет себе новых опасных приключений на нижние девяносто. Вот теперь Толя понимающе кивает. А самое печальное – он понимает и Дунаеву, решившую сбежать хоть куда-нибудь, лишь бы не видеть всех этих сочувствующих и любопытствующих взглядов, всегда невольно приклеивающихся к фигурантам дел. Он и по себе знает, что это такое – что уж далеко ходить-то? Оксана тяжело вздыхает – личное личным, переживания переживаниями, а работу никто не отменял. Их снова ждёт планёрка под руководством уже вернувшейся к своим обязанностям Галины Николаевны. А опаздывать на традиционные утренние совещания к товарищу полковнику – как известно, себе дороже. Планёрка проходит на удивление быстро и формально. Толя успевает механически законспектировать всю ранее ему не известную информацию по делу. Ограбление со взломом в Готымске, подозреваемый, по чью душу и выехала Оля, его московские связи, которые предстоит отрабатывать Майскому и Данилову (вот что Круглов, не мог на своём настоять и кого-то из них в командировку направить, в самом-то деле?). На их с Амелиной плечи, конечно же, ложится мониторинг всех контактов подозреваемого, застреленного хозяина квартиры и анализ всех проб, которые привезут с места преступления. Артёму остаётся ждать труп, который обещали доставить в течение нескольких часов. На Тукаева, по правде говоря, смотреть страшно. Как бы кощунственно ни прозвучало, но сегодня его едва ли можно отличить от его основных клиентов. Бледный, с такими же красными, как у Оксаны, глазами и настолько измотанный, будто неделю пахал без сна и отдыха в угольной шахте. Тоже за Ольгу переживает, он ведь не может иначе – он ей почти что старший брат. А ведь ему ещё труп вскрывать – тоже та ещё работа, немерено душевных сил потребует. Поймав на себе вопросительный взгляд патологоанатома, Толя тут же спешит отвернуться и резко заинтересоваться недавними конспектами. Ну конечно – взял тут моду бесцеремонно таращиться на человека, у которого и без его бесполезного беспомощного сочувствия забот по горло! Остаётся надеяться, что сегодня не придётся заглядывать ни по какому делу в морг – или, если что, попросить Оксану. Она всё-таки ближе с Артёмом общается, вряд ли её присутствие его разозлит. Полдня проходит в обычной рабочей суете. Ломов и Амелина успевают за это время узнать, что застреленный в собственной квартире в Готымске мужчина недавно женился вторым браком и при этом обладал большим количеством ушлых и не слишком материально обеспеченных родственников, для которых его изменившееся семейное положение вполне могло стать костью в горле и заодно мотивом для организации ограбления. Вот только откуда у малоимущей родни деньги на киллера? Или своими силами обошлись, если кто-то из них имел связи в уголовном мире? Ответить самому себе на последний вопрос Толе не удаётся – именно в этот момент в лаборатории уже по сложившейся, как он догадывается, традиции появляется Артём, намеревающийся согнать экспертов с насиженных мест в буфет обедать. -Да, привет, Тём, мы сейчас, - устало откликается подруга и, свернув иконку программы анализа (пусть пока сама поработает), послушно следует за Тукаевым. Тот удовлетворённо хмыкает и выжидательно смотрит на Толю. -Идите без меня, мне некогда, я тут пытаюсь прошерстить транзакции со счетов сестры и племянников погибшего, - пытается отмазаться от профессиональной и дружеской заботы программист. Но Тёму, как он всё никак не удосужится зарубить себе на носу, этим не проймёшь: -Транзакции никуда не убегут. В отличие от здоровья, если его методично гробить голодовками и дефицитом калорий. Ломов обречённо кивает и следует примеру Оксаны. Ладно уж. Убудет с него, что ли? Потусуется с ними в буфете, ну а то, что есть совершенно не хочется – так изображать активное поглощение пищи ему не впервой с его-то опытом… *** (двенадцать лет назад) -…вот Екатерина Геннадьевна меня и не жалует, - полный вроде как тщательно скрываемого, но очевидного ему самолюбования голос матери, разговаривающей с кем-то по телефону, слышится буквально с порога. Толя, вернувшийся из школы после шести уроков и факультатива по ненавистному обществознанию, старается как можно тише разуться, оставить на вешалке ветровку, наскоро вымыть руки и прокрасться в свою комнату, где его ждут наушники, ноутбук и очередной обучающий видеоролик по программированию, в которое он действительно влюблён всей душой. Вот только бы ещё надо что-нибудь съесть… Да, сначала он разогреет себе обед. -Ну а что ей ещё остается? – мать продолжает театрально вздыхать и закатывает к потолку глаза, словно бы собеседница по ту сторону трубки могла её видеть, - Она хоть и завкафедрой, а выглядит как настоящий божий страх, весит под центнер и мужа своего вынуждена оберегать от общения с любой мало-мальски симпатичной женщиной. Даже жалко её. Толя явственно ощущает, как к его горлу непроизвольно подкатывает тошнота – не то от голода, не то от материнского лицемерия. Сейчас, скорее хвастаясь, чем жалуясь по телефону очередной подруге, она отыгрывает уверенную в себе женщину, страдающую от собственной красоты и тираничной зависти начальства. Но он-то знает её с другой стороны… Знает её одержимость диетами, на которые она то и дело норовит посадить всю семью – но весь её энтузиазм разбивается о презрительное отцовское хмыканье «ты своей дурью маешься – ты и голодай, а я мужик, мне сытный обед нужен, а уж где я его найду – дома или на стороне, зависит от тебя». Знает, как болезненно мать воспринимает любую, даже абсолютно дежурную похвалу отца в адрес любой другой женщины. И к чему тогда весь этот театр? Весь аппетит отшибает напрочь. Кое-как борясь с накатившей тошнотой, Толя всё-таки ухитряется незаметно проскользнуть в комнату, жадно глотая воздух безопасного пространства, и уже через пять минут забывает обо всём на свете, погрузившись в очередную видеоинструкцию по любимому программированию. *** На счастье Ломова, об обеде приходится вынужденно забыть. Артёму звонит Рогозина и сообщает, что из Готымска уже привезли труп. Тукаев, словно и не ратовал недавно за всеобщее здоровое питание, тут же срывается в морг, бормоча на ходу что-то вроде «всё равно надаю Дунаевой по ушам, как вернётся!». Оксана сочувственно кивает, но всё же остаётся доесть свой принесённый из дома омлет и вопросительно косится на Толю. Тот привычно отмахивается – некогда, мол – и так же поспешно, как Тёма минутой ранее, ретируется в техотдел. Потому что какой тут, прости господи, обед, когда замаскированное под ограбление убийство расследовать надо? И когда никак не можешь отделаться от тревоги за Олю, которая, понятное дело, просто хотела спасти свою психику от чрезмерного чужого участия, а в итоге оказалась в самовольной командировке. И когда матушкиными стараниями с самого утра лезет в голову прошлое, от которого всеми силами стараешься откреститься. В общем, что уж там – не до обеда ему от слова совсем. Вот только такая безответственная самонадеянность выходит Ломову боком, когда он уже под конец смены покидает лабораторию в восьмом часу вечера и внезапно ощущает, что голова у него нещадно кружится, в глазах двоится, а пол под ногами натуральным образом шатается. Лишь сейчас он вспоминает, что вообще-то последний раз ел накануне вечером. Даже позавтракать забыл, растяпа придурочный. И это всё, конечно, прискорбно, но что ему сейчас-то делать? Как не свалиться тут в позорный обморок у всей ФЭС на виду? Решив перетерпеть накатившую дурноту, Толя из последних сил цепляется за стену. Она точно его удержит. Должна удержать – она же бетонная, в конце концов. Сейчас он переждёт, пока эта дрянь отступит, сможет выдохнуть и кое-как доползёт до метро. Но его планам сбыться не суждено – силы вконец изменяют ему, едва он успевает сию иллюзорную мысль додумать. И, по закону подлости, в этом момент по коридору обязательно должен был проходить Артём Тукаев. Врач, чёрт побери! Ну иначе же никак – с его-то везучестью… Последнее, что он успевает запомнить – руки в хирургичке и медицинских перчатках, подхватившие его и не позволившие рухнуть на пол.