Четвёртый лишний?

Всё происходящее с ним в следующие пару часов Толя воспринимает будто со стороны. Удивительно, но, несмотря на то, что ему «посчастливилось» шлёпнуться в голодный обморок в коридоре ФЭС (слава богу, хотя бы не на пол, а на руки Артёму – хотя, честно говоря, неизвестно что хуже), связь с реальностью он обрёл довольно-таки быстро. Хотя тут-то как раз ничего удивительного – спасибо Тукаеву, он определённо врач от бога, раз даже таких несуразных паникующих недоразумений быстро и действенно реанимировать умеет. Вот только слишком явственно наблюдаемая и ощущаемая реальность никакой радости не приносит. Голова раскалывается, руки и ноги ощущаются как ватные, ещё и от тошноты никак не избавиться. Впрочем, а чего он ждал? Сам виноват. Нечего то на дефиците калорий сидеть, то смотреть сквозь пальцы на режим дня и игнорировать в нём пункт «приём пищи» в принципе. Это любому нормальному человеку понятно. В том-то и дело, что нормальному. Адекватному и взрослому. А не безмозглому двадцатисемилетнему подростку-переростку без царя в голове. Удивительно, что Тёма с ним опять возится, даже не думая отчитывать. Хотя видно, каких недюжинных сил и поистине ангельского, нет – врачебного, это в разы круче – терпения это другу стоит, учитывая, что у него ещё одна головная боль без присмотра по Готымску шастает, здоровьем рискуя. Но факт остаётся фактом. Артём ни разу за эти чёртовы два часа не произнёс ничего хоть отдалённо напоминающего пресловутое «сам виноват». Ни «где была твоя голова?». Ни «мучение мне с тобой». Ни даже «хватит вести себя как дитё малое». Хотя на последнее Толя даже не обиделся бы. Потому что он повёл себя как безответственный малолетний болван. И потому что сейчас вместо того, чтобы спрашивать у него о промежуточных результатах работы с контактами многочисленных родственников ограбленного готымского товарища, его отпаивают крепким сладким чаем и кормят кашей. Кашей, чёрт побери. Как детсадовца. Слава богу, хоть не манной с комочками – а овсяной, которую, по словам Тукаева, ест на завтрак он сам, чтобы источник углеводов с утра себе обеспечить, и иногда приносит с собой на работу в контейнере, чтобы не маяться голодом в течение дня и поделиться в случае чего с какой-нибудь тоже иногда чересчур увлекающейся диетами Оксаной. Но что уж там? Он, эксперт-программист широкого профиля, который должен сейчас копать под бесчисленных выгодоприобретателей от гибели несчастного готымца, принудительно притащен в буфет и с него не спускает обеспокоенных глаз Тёма, которому и самому совершенно очевидно медпомощь нужна. Потому что, цитируя того же Тёму, «голодный обморок и давление девяносто на шестьдесят – это не шутки, а вообще-то повод отпросить тебя у Рогозиной и везти домой». Отпрашиваться, впрочем – совершенно лишнее. Галина Николаевна появляется в буфете сама и, увидев экспертов, напоминает, что пора расходиться по домам. На Толе останавливает взгляд чуть дольше – сама медик всё-таки – но, видимо, из-за присутствия рядом Тукаева лишних вопросов не задаёт, здраво рассудив, что слишком бледный программист с расфокусированным взглядом сейчас по крайней мере в надёжных руках. Ломов, несмотря ни на что, проявляет упрямство и порывается отчитаться товарищу полковнику о найденной переписке сестры жертвы, в которой та угрожала жене брата какими-то компрометирующими видео и требовала «поумерить аппетиты». Рогозина, кивнув, ещё раз напоминает, что продолжать работу следует завтра, а сегодня она не желает видеть в лаборатории ни одной живой души – «а то за Оксаной уже заехали и забрали, между прочим». Кто именно забрал – гадать не приходится: Андрей всегда начеку, когда его дежурство не совпадает со сменой любимой женщины. Толя успевает порадоваться, что подруга успела уехать, не увидев позорной сцены в коридоре, и, значит, не будет переживать из-за его глупости. Хотя бы в чём-то легче. Не легче – из-за Артёма, который всё равно нет-нет – да поглядывает на него обеспокоенно, будто опасаясь, что без присмотра он в любой момент может грохнуться в обморок. А ещё то и дело косится в свой телефон, словно вестей каких-то ожидая. -Оля, - поясняет, когда Рогозина уже уходит, - Обещала отписаться, когда закончит на сегодня с выездами и вернётся в гостиницу. Но пока что-то молчит наша Ольга Вадимовна. Толя молча кивает, от всей души сочувствуя обоим. Конечно, он понимает Тёму, который с утра как на иголках и не знает, за что хвататься и кому помощь оказывать бежать. Но с другой стороны, а как ему не понять и Дунаеву, решившую сбежать хоть к седьмому чёрту на рога, лишь бы не слышать пересудов за спиной и вообще ничего, касающегося недавнего похищения и Арины Драговой? -Не злись на неё, - всё-таки пытается заступиться за подругу Ломов, доев свой реанимационный паёк и запивая выданное другом и медиком обезболивающее стаканом воды, - Сам понимаешь, каково ей было. В таком состоянии любые мозги отключаются. -Про мозги по собственному опыту судишь? – беззлобно подкалывает его судмедэксперт, тут же устало, но мягко улыбнувшись, - Толь, да знаю я всё – и как ей больно, мерзко и страшно после пережитого, и как сбежать хоть на край света хочется… Но могла бы хотя бы о здоровье своём подумать и не соваться никуда! Я же тоже не цербер, которому лишь бы ворчать – хотя вы, возможно, так и думаете. -Я не думаю, - поспешно отзывается Ломов, тряхнув для верности головой, - Я сам вообще удивляюсь, как у тебя сил хватает на всех нас. Ещё я тебе забот подкинул. Прости, - добавляет привычно и только в самый последний момент осознаёт, что опять ляпнул лишнего: Артёму его извинения за собственное плохое самочувствие совершенно точно не понравятся! Будто в подтверждение его слов Тёма в очередной раз тяжело вздыхает и даже не говорит уже ничего – видимо, на это даже у него сил нет. Толя снова пытается справиться с накатившей волной ненависти к себе, в данных конкретных обстоятельствах рискующей обернуться новым приступом тошноты. Слава богу, эта гадость отступает, стоит ему сделать ещё один небольшой глоток воды и прикрыть глаза от кажущегося неожиданно ярким света. -А ей мало шатаний-мотаний по Готымску, - продолжает тем временем устало рассказывать судмедэксперт, - так у неё там ещё и Котов в качестве напарника. А он вроде бы утихомирился, по физиономии от Гранина получив – но всё равно кто там знает, что в голове у обиженного отвергнутого мужика, вынужденного работать с бывшей? -Чёрт! – а вот такие новости пугают уже Толю – тот вскакивает с места, но от резкой смены положения снова пошатывается и чуть не падает, - И неймётся же ведь кому-то… «Вот уж точно,» - невесело усмехается про себя мгновенно подорвавшийся Артём, слава богу, успевший подстраховать не слишком уравновешенного во всех смыслах друга. -Толь, - произносит вслух, глядя совсем уж обречённо, - давай без резких движений. Думаю, окончание рабочего дня в травмпункте никому из нас не сделает лучше. Программист молча кивает и радуется про себя, что вся смена и даже Галина Николаевна уже разошлись по домам – слава богу, никто не будет глазеть, как Тёма его всю дорогу до проходной поддерживает, будто он только научившийся ходить малыш-ясельник или старый немощный дед. Но этого Тукаеву оказывается мало – тот ещё и домой его везти собрался, чтобы, цитируя дословно, «кое-кого не растрясло в переполненном общественном транспорте, польза которого для здоровья крайне сомнительна». -Тём, да я и на метро мог бы, - по привычке возражает Толя, - Всё студенчество так проездил, в конце концов – и ничего, не вымер. Кажется, он опять сказал что-то не то, судя по тому, в каком шоке на него уставился этот поборник всеобщей безопасности и здорового образа жизни. -Что такое? – переспрашивает совершенно непонимающе. -То есть, ты хочешь сказать, ты с института привык изводить себя голодовками? – тихо произносит Тёма. Слишком тихо. Чёрт… Опять он, трепло психованное, чего не надо наболтал, а Артёму из-за него переживай, будто у него своих забот мало! -Да господи, назови мне хоть одного человека, кто не перебивался бы кусочничеством в студенческие годы, - нарочито беспечно пожимает плечами Ломов, - Тут, пока к сессии готовишься – имя и адрес свой забудешь от перегрузки всеми этими формулами, не то что поесть. Тукаев в который по счёту раз за вечер обречённо вздыхает. Толя снова сетует на невозможность провалиться сквозь землю. По крайней мере, не будь его – некому будет тут чушь всякую позорную нести и порядочных людей шокировать. Господи, только бы доехать сейчас домой без происшествий – желательно в одиночестве – и никому не показываться на глаза до завтрашнего утра! Хоть в чём-то ему сегодня везёт – по дороге домой никто не читает ему лекций по медицине и гигиене и мать, слава богу, больше не звонит. Артём только снова посматривает обеспокоенно и уже на прощание просит: -Пожалуйста, не забудь утром позавтракать, ради бога. Или хотя бы взять что-нибудь с собой, чтобы в буфете подкрепиться. А лучше – и то, и другое, а то неизвестно, куда нас расследование заведёт и сколько вы с Оксаной завтра в лаборатории провозитесь. -Так точно, товарищ капитан медицинской службы, - в шутку рапортует программист, но, увидев, как Тукаев в открытую закатывает глаза, тут же серьёзнеет, - Я понял, Тём. Сам не хочу ещё раз в обмороке валяться. И спасибо, правда. Артём снова устало улыбается – но уже без язвительности. Остаётся надеяться, ни за остаток дня, ни завтра никто больше не успеет подкинуть ему проблем. Сам Толя, поспешно поднявшись домой и заперев за собой изнутри дверь квартиры, наконец-то позволяет себе с облегчением выдохнуть – впервые за чёртов день. А ещё – в очередной раз ругается на собственные моральные установки, не позволяющие раз и навсегда заблокировать без зазрения совести материнский номер, чтобы не провоцировать больше таких вот… чрезвычайных происшествий.