Четвёртый лишний?

Ольга появляется в лаборатории уже ближе к вечеру – с совершенно непроницаемым лицом и тонкой папкой в руках. -Привет, - произносит бесцветным голосом, кивая склонившимся над очередными вещдоками Ломову и Тукаеву, и кладёт папку на Толин рабочий стол, - Всё, что удалось выжать у этой нежити. Как Амели? – оборачивается к Артёму всё с тем же бесстрастным выражением на лице – хотя оба эксперта догадываются, чего ей это стоит. -Относительно в норме, - спешит успокоить подругу Тёма, - Дал седативное, отвёз домой, сдал лично в руки Андрею. Он сам, конечно, в том ещё ауте, мягко говоря, но обещал глупостей не делать и с Оксаны глаз не спускать. -Уже легче, - девушка устало прикрывает глаза, с усилием выдохнув. -Ольга Вадимовна, ты сама-то как? – Артём не был бы собой, если бы не включил режим медика и не начал опрашивать «пациента» на месте, - Помощь не нужна? Могу тоже домой отвезти, как с Толей закончим, - кивает на открытую страничку с Тусиными контактами на экране компьютера, из которых хоть что-то бы путное выцепить, вот ей-богу, - А ты бы пока в буфете чайку попила или даже кофе, взбодрилась бы. -Не сейчас, ребят, - качает головой Оля, всё с той же усталой досадой поморщившись, - Спасибо за заботу, но у меня всё нормально, так что не стоит. Я отчитаюсь Рогозиной и, если она отпустит, сама поеду домой и вам отпишусь-отзвонюсь, как только доберусь. Я вам правда обоим очень благодарна, - говорит совершенно искренне, хоть у неё, кажется, не осталось уже сил на какие бы то ни было эмоции, - Но сейчас мне надо закончить работу и домой. -Не забудь только написать. Мы с Толей ждём, - тоном невыносимого в своей гиперопеке старшего брата напоминает Тукаев. Старлей кивает ещё раз и, из последних сил махнув на прощание рукой, покидает техотдел. Сказать, что Толя в шоке – не сказать ничего. Это вообще Ольга Дунаева? Или её подменили? Или в зомби превратили, раз уж они там все, судя по её рассказам, те ещё живые мертвецы? Что вообще могло произойти в заурядном, заштатном следственном комитете за какие-то пару часов, что от их подруги осталась одна телесная оболочка, на последней горсточке сил держащаяся? И даже кофе не стала пить – а разве можно представить, чтобы эта, прости господи, кофеиновая алкоголичка не воспользовалась возможностью употребить легальную, разрешённую доктором Тукаевым порцию заветного напитка? Всё это в совокупности ни на какие оптимистичные жизнеутверждающие выводы Ломова не наводит. Скорее наоборот. Вот только стоит ли пугать своими умозаключениями и без того перегруженного друга и врача, непонятно с каким титаническим трудом эти две роли совмещающего? -Что с ней эти зомби сделали?! – всё-таки вырывается у программиста злое шипение. -Не знаю, что сделали, - Тёма смотрит обеспокоенно: видимо, сам переживает о том же, о чём и Толя, - Но если она не отзвонится через час – я плюю на всё и еду к ней. -Я с тобой! Не хватало ещё, чтобы она вляпалась в какую-то… Толе страшно. Чего он боится – и сам вряд ли может сказать с уверенностью. Но сам факт того, что подруга где-то в городе одна и с явно покорёженной этими следственными нечистями нервной системой, внушает ему премерзкие опасения. Особенно если учитывать, что три месяца назад её похитила и пыталась лишить жизни родственница одного из этих гадов. Особенно если учитывать, что после пережитого Оле недолго удалось отсидеться в тишине и покое, и она была вынуждена присутствовать на суде, ещё раз лицезреть эту тварь и, вдобавок, чувствовать себя виноватой и никчёмной, потому что не заметила за собой слежки в день похищения. Особенно если учитывать, что на следующий день после суда она принесла в ФЭС рапорт. Чёрт… А ведь об этом никто, кроме него, не знает. Толя сдержал своё обещание и ни словом не обмолвился ни Артёму, ни Оксане о том, что их общая подруга на эмоциях написала, дословно цитируя Галину Николаевну, «филькину грамоту», которую, слава богу, та незамедлительно порвала у неё на глазах и в крайне ультимативном тоне велела «не маяться больше подобной дурью». Дунаева по секрету рассказала ему потом, что по окончании той рабочей смены Рогозина попросила её задержаться и уже мягче, почти по-матерински ещё раз постаралась донести до неё всю опрометчивость её решения. Говорила, что и майоры, и полковники («Что, думаешь, я никогда не попадала в передряги и пребываю начеку двадцать четыре часа в сутки?») не застрахованы от того, чтобы стать жертвами преступлений. И ещё раз напомнила об аттестации, пройти которую молодая перспективная сотрудница, на её взгляд, вполне заслужила, а вот если пустит всё под откос из-за какой-то мстительной психопатки – точно совершит абсолютно непрофессиональную и непростительную глупость. Тогда Оля удержалась от рискованного шага благодаря мудрости и терпению начальства и (во всяком случае, Толя очень на это надеется) благодаря его дружеской поддержке. Но как быть сейчас, когда она настолько замкнулась в себе и никого к себе не подпускает? Не придёт ли ей в голову ещё раз прийти к Галине Николаевне с рапортом? Или (тьфу-тьфу-тьфу!) нечто куда более опасное и непоправимое? Ломов суеверно жмурится, но никак не может отделаться от мысли, что зря она поехала домой сама за рулём. Как бы им с Артёмом не пришлось пожалеть, что одну отпустили… Работать, борясь с накатывающей паникой – крайне сложно. Но у него каким-то образом получается. Получается даже позвонить Андрею и расспросить его о планах и перемещениях его бывшей жены по Москве. Правда, даёт это мало что. Холодов только сообщает, что Наталья приехала в столицу заказывать рекламную кампанию фотостудии, которую они недавно открыли с мужем, и действительно планировала задержаться на день, чтобы встретиться с Оксаной и ответить на все волнующие её вопросы. -Кому расскажешь – не поверят, - мрачно усмехается в трубку Андрей, - Но Туська – она ведь и правда мировая девчонка. Нам три года назад не жениться надо было, а так и оставаться друзьями. А то я, честно говоря, не уверен, что мне не придётся успокаивать Оксану, когда проснётся, и убеждать её, что она ни в чём не виновата и что мерзавец с ножом мог напасть на любую другую блондинку-спортсменку просто из-за внешнего типажа. Толе становится ещё хуже (хотя, казалось бы, куда уж хуже-то?). Ещё и Оксана, по которой это дело слишком сильно ударило... Она действительно ещё долго может чувствовать себя виноватой – хотя в чём тут её вина, собственно говоря? Не она же подкараулила с ножом бывшую соперницу. И не отправляла эту самую бывшую соперницу на заведомо опасную встречу с человеком, вооружённым ножом. Но увы, психика – материя хаотичная и труднообъяснимая и далеко не всегда холодным логическим доводам подчиняется. Проходит чуть больше получаса, когда в карманах экспертов синхронно оживают телефоны. Толя чуть не теряет сознание на рабочем месте – настолько резко выдыхает с непередаваемым облегчением, увидев сообщение от знакомого и такого важного абонента. Ольга Катетовна (19:59): -Я дома. Живая, в целости и сохранности. Сил вам обоим до конца смены. Извините, что не звоню – просто не в состоянии. До встречи завтра. -Хотя бы о чём-то можно не волноваться, - резюмирует Тукаев, до которого, по всей видимости, тоже дошло в точности такое же сообщение, - Но это не значит, что она не получит от меня завтра по самое не могу. -За что? – неподдельно изумляется программист, вытаращив глаза, - Не трогай её, на неё и так свалилось всякого. И нападение на знакомого человека, и Оксана невменяемая почти, а теперь ещё её в гнездо зомби послали. -Потому и получит, - тихо, но упрямо повторяет патологоанатом, - Ибо нечего тут боль и гадость всякую замалчивать. О чувствах надо говорить, Толь – даже если они негативные и мучат. Тем более, если негативные и мучат – потому что обычно слишком долгое терпение плохо заканчивается. Ломов нервно усмехается. Конечно, человеку, выросшему пусть и в материальных сложностях, но с любящей, понимающей и заботливой матерью, сложно будет его понять. Он видел и слышал, как Артём с демонстративным тяжёлым вздохом, но всё той же знакомой мягкой улыбкой в глубине глаз успокаивал по телефону Марию Павловну, что пообедал, тепло одет и не собирается торчать на смене до ночи. И сам, чуть что, в клинику помогать рвётся, если из-за сложной операции ей еле хватает время на плановых пациентов. У него-то с детства был близкий человек, которому можно было выговориться. А не выслушивать в ответ на любое проявление эмоций получасовую лекцию о том, какой он слабак, а сильные взрослые люди так-то сжимают зубы и выносят все неприятности молча: жизнь, в конце концов, не фабрика по исполнению желаний, чтобы в ней всё нравилось и не существовало никакой боли. Толя тут же одёргивает себя – не виноват же Тёма в том, что ему, в отличие от некоторых, повезло с семьёй. Он, как и всякий человек на этой шумной, хаотичной и аляповатой планете, заслуживает быть любимым, понятым и принятым. Как всякий человек, кроме Анатолия Ломова. «Брысь!» - программист тут же гонит прочь привычную упадническую мысль. И та, конечно же, притворяется, что послушалась – но именно что притворяется, сама выжидая очередной бессонной ночи, когда сможет вернуться. Но ночь, к удивлению Толи, он проводит спокойно и без кошмаров. Артём вечером выполнил своё обещание и подвёз его домой, цитируя дословно, «раз уж четыре колеса Ольги Вадимовны нам сейчас недоступны». Артём не даёт ему провалиться в депрессивную кашу из мыслей, отвлекая разговорами – о деле, о клинике Бурденко, благословенных кардиостимуляторах и о садистах-окулистах, выписывающих ему раз за разом эти невыносимые, жгучие хуже перца глазные капли. -Сам говоришь, что врачей бояться нечего, и сам на коллег жалуешься, - иронизирует Ломов, - Теперь ты понимаешь, каково мне. Толя и сам Тукаева понимает. Как вообще можно спокойно выносить хоть какие-то медицинские манипуляции? Следующее утро тоже не предвещает неожиданностей – ну, с оглядкой на их дело, конечно, когда в их морге в любой момент может нарисоваться новый труп (причём с высокой долей вероятности – Варенцовой или Лапиной). Но утром пока никто никаких дурных вестей на всю ФЭС не передаёт и дежурящих сегодня сотрудников срочным сигналом в пять утра не поднимает. Толя спокойно собирается на работу, радуясь про себя, что Амелина и Дунаева, по крайней мере, обе уже успели зайти сегодня в мессенджер – об этом позволяют сделать вывод даты и время последних посещений. Слава богу – значит, по крайней мере, обе живы и здоровы, а это главное. Сегодня Ломову опять предстоит работать с Таней Белой. Но в лабораторию он приходит слишком рано, отчего напарницу на месте, понятное дело, не застаёт. Что ж, хоть чем-то легче. Хоть час он поработает спокойно, без нервотрёпки, делёжки пространства и прочего детского сада. Ему и так хватает убитой Макарычевой и едва не убитой Туси, то есть, Натальи Хазариновой. И Оксаны, которая теперь точно будет извиняться за всё подряд хуже него самого. И Ольги, судя по всему, настолько переобщавшейся со следкомовской нечистью, что самой впору превращаться в зомби. И Тёмы, который это всё (и его, придурка инфантильного!) на себе тащит. Ломов искренне пытается приказать всем этим токсичным мыслям убраться прочь. Но какое там «прочь», когда уже поздно? Кажется, его организм реагирует на хронические стресс последних двух дней куда быстрее психики. Воздух в лёгких внезапно заканчивается. И именно от этой внезапности и становится страшнее всего. И сложнее хотя бы попытаться вдохнуть, глотнув немного воздуха. Хуже приступа астмы ещё даже до начала рабочего дня быть не может ничего. Хотя нет, может. В последнем программист убеждается почти тут же, увидев на пороге лаборатории Олю. Теперь он напугает ещё и её. Просто блеск.