Теократия Струн

      Настенные часы тихо отмерили восьмой час. Рабочий день уже закончился — и закончился не сейчас, а часом ранее.       Измотанно вздохнув, мужчина в каске взял со стола свою барсетку и направился к выходу из кабинета. Круги под глазами ясно выдавали, что задерживаться допоздна для него было не в новинку. За панорамными окнами уже тянулись алые облака. Окутанное закатом, солнце медленно опускалось к горизонту.       Мужчина устало направился к лифту. На лестничных пролётах, судя по всему, уже никого не осталось; здание заметно опустело. Вряд ли кто-то стал бы задерживаться дольше обычного, разбирая бухгалтерию — тем более в пятницу, когда и без того хватает причин уйти пораньше.       Зайдя внутрь, он протянул руку к панели, намереваясь нажать на первый этаж, но в этот момент снаружи послышался чей-то крик:       — Придержите, пожалуйста!       Строителю не оставалось ничего иного, как задержать створки лифта. Почти сразу внутрь вбежал молодой служащий — один из его подчинённых. Он остановился рядом, переводя дыхание, затем поднял на него взгляд.       — Ой… здравствуйте, мистер Строитель, — произнёс он с неловкой усмешкой.       Строитель лишь коротко отозвался в ответ, едва обозначив кивок.       — Тоже задерживаетесь? — продолжал коллега.       — Да.       — И я вот задержался.       Строитель снова кивнул. Разговор, начавшийся без всякой необходимости, уже начинал тяготить его своей пустотой.       — Строитель, вас не было на обеде…       — Работы много. Не до этого было, — ответил он сухо, не поворачивая головы. Взгляд его оставался неподвижно устремлён вперёд.       Лифт мягко остановился, двери разошлись. Не дожидаясь собеседника, Строитель вышел и направился к гардеробу быстрым шагом. Мысль о том, чтобы поскорее покинуть здание, становилась всё настойчивее.       Однако молодой человек не отставал.       — И Теламона не было!       — Его там и не бывает, Клокворк. Сам ведь знаешь.       — Ну, я не только про обед.       Строитель на мгновение прикрыл глаза и медленно выдохнул, сдерживая раздражение. День и без того выдался тяжёлым, но это не давало ему права срываться на подчинённых.       — У Теламона свои дела, — произнёс он, снимая с вешалки пальто. — Я и сам вижу его нечасто.       Клокворк немного отстал, но любопытный взгляд его оставался прикованным к Строителю.       — А вы типа не друзья?       Строитель, по-видимому, уже примирившийся с назойливостью собеседника, без лишних слов накинул пальто на плечи. Ткань легла ровно, скрывая под собой рабочую форму; он тут же принялся за пуговицы, застёгивая их с поспешной аккуратностью.       — Не сказал бы, — сказал он наконец. — С Теламоном всё в порядке, мы просто не сходимся во взглядах. — Строитель ненадолго замешкался, смакуя язык. Разговор о Теламоне не вызывал у него ни малейшего интереса; напротив, он лишь сильнее омрачал и без того тяжёлое настроение. — Иногда.       — А, ну если так… — Клок почесал затылок, задержав взгляд на Строителе. Его ответ, судя по всему, выбил его из привычного хода мыслей. — Типа, он сидит на Высотах больше, чем обычно.       — Пускай сидит, — безразлично отозвался Строитель.       Клок замялся, не сразу найдя, что ответить.       Он перевёл взгляд в сторону, затем снова на Строителя, будто пытаясь понять, шутка это или нет. Раньше и он, и прочие коллеги видели Строителя и Теламона вместе. Тогда они были близки и без лишней официальности. Теперь же между ними стояла дистанция, которую ни босс, ни Божество не собирались объяснять.       — Не, в смысле, мечи у него крутые. — На лице Клокворка появилось выражение растерянности.       Строитель не ответил; да и отвечать, по существу, было не на что, ибо сам разговор с первых же слов лишён был всякого направления и, казалось, не только не искал его, но и упорно уклонялся от всякой попытки обрести хоть какое-либо содержание.       Они вышли на улицу. Прохладный осенний ветер коснулся щёк Строителя неожиданной мягкостью и заботой; ощущать его было приятно, хотя и не вполне утешительно. Деревья и кустарники, охваченные отблесками заката, стояли в огненном убранстве, окрашенные в густой оранжевый цвет, и это пламя, разлитое по ветвям, невольно напомнило Строителю о его божественном друге.       Он обернулся: Клокворк всё ещё стоял позади, растерянный, будто не вполне понимая, что именно только что произошло или, вернее, не произошло вовсе. Он, судя по всему, пристыдился собственной навязчивости. На прощание его босс ограничился коротким кивком.       — Я пойду.       После тяжёлого дня желание было одно — скорее добраться до дома, оставить за спиной весь этот шум, который за день успел набраться и отяготить сознание; и, казалось, ничто уже не могло усугубить и без того подпорченное настроение, но стоило лишь коллеге упомянуть Теламона, как всё в нём окончательно потемнело. Само это имя прозвучало как напоминание о том, что лучше было бы забыть, однако забыть не удавалось: сегодня Теламон был особенно беспокойным, и его и без того странные, не поддающиеся разуму идеи с каждым днём последнего месяца приобретали всё более настойчивый и пугающий характер.       — И вот явь: у Теламона беда великая, — говорил Бог часами ранее, — и тяжко сердце его от сей беды. Посему же Теламон, несомненно, обрящет путь к разрешению.       И, как выяснилось в течение последнего месяца, под этими «проблемами» подразумевался его непокорный сын, с которым он, по всей видимости, вступил в какой-то затяжной разлад; что именно произошло между ними, оставалось неясным, однако после этого их отношения изменились окончательно, и вместе с ними изменилась сама жизнь семьи Теламона.       Сидя на диване в кабинете Строителя, он изо дня в день морочил ему голову своими жалобами, произнося то одно, то другое с настойчивостью, от которой становилось трудно отрешиться: «Один Икс Один то», «Один Икс Один сё» — и всякий раз, раздражаясь всё сильнее, он добавлял новые подробности о том, как за свои вспышки он подвергался упрёкам со стороны жены.       О, бедная его жена, — мелькнуло однажды у Строителя. И Божество, и его супругу Строителю было жаль; но со временем и это сочувствие стало ослабевать, вытесняемое утомлением и раздражением, хотя сам он и не желал окончательно отказываться от него. Теламон, при всей своей значимости и близости, оставался человеком упрямым и глухим к недовольству окружающих, и это делало его особенно трудным для понимания.       Жалобы Божества стали для Строителя чем-то вроде привычного фона, на который он уже не всегда обращал внимание, однако где-то в глубине по-прежнему сохранялось беспокойство — настойчивое, поддерживаемое самой их связью и тем, что он называл дружбой.       Строитель приметил свой автомобиль на опустевшей парковке; в тот же миг мысли его, ещё удерживаемые образом Теламона, как бы сделали короткий и еле заметный поворот, отступив в сторону, и место их заняло одно незамысловатое стремление — поскорее оказаться дома.       Мужчина тяжело вздохнул и потянулся в карман за ключами от машины; однако те, как назло, выскользнули из пальцев и, не встретив сопротивления, упали на землю, отозвавшись коротким металлическим звуком. Как бы Строитель ни постарался поймать их в воздухе, движение его оказалось запоздалым.       Нагнувшись, он с тревогой увидел, что ключи лежат на самой кромке канализационной решётки. Ещё мгновение — и они провалились бы в темноту. Но брелок, прикреплённый к кольцу, с простым металлическим гаечным ключом, зацепился за прутья и удержал их на месте.       Строитель осторожно наклонился, подхватил ключи и, высвободив их из цепкого захвата прутьев, поднял с земли. Только убедившись, что они у него в руках, он открыл машину и сел внутрь. Положив ладони на руль, он выдохнул: хоть что-то счастливое случилось в этот день.       Но что делать с Теламоном — с этим упрямым, не склонным к уступкам существом? — мысль эта вновь отозвалась в нём тяжестью, и тоска, едва утихшая, с новой силой легла на сердце.       Строитель завёл мотор и выехал на дорогу; вечернее солнце лежало на капотах встречных автомобилей, скользило по их поверхностям и загоралось короткими вспышками, словно огонь, разлитый по металлу. И этот огонь странным образом напомнил ему о другом — о том пламени, что, как ему казалось, горело над Теламоном в самой его природе, так же ярко, как и в его яростном сердце.       С его самодостаточностью, постепенно переросшей в нечто иное, трудно было смириться: она отталкивала и одновременно вызывала раздражение, в котором уже проскальзывало сомнение. Неужели в нём действительно угасло то, что позволяло прежде любить и принимать других без оговорок?       Строителю хотелось иного: чтобы Теламон оставался милосердным, таким, каким он когда-то представлялся. Раньше он всё-таки имел честь. Имел ведь?       Громкий гудок заставил Строителя вздрогнуть: он едва не выехал на красный, и мысль об этом неприятно сжалась внутри — не хватало ещё сбить кого-нибудь по вине собственных отвлечённых размышлений и безрассудства, в котором он сейчас упрекал не столько себя, сколько самого Теламона.       И вместе с тем он ясно понимал: знает он о Теламоне куда меньше, чем тот — о нём; и эта неравность, давно уже закрепившаяся между ними, становилась теперь особенно ощутимой. Теламону стукнуло не меньше двухсот лет (а по его собственному восприятию — немногим более двадцати человеческих), тогда как Строителю исполнилось сорок пять, прожитых в другом порядке и с иным весом.       На светофоре загорелся зелёный, и Строитель, возвращаясь к обязанностям, заставил себя сосредоточиться на дороге.       Столбы, деревья, кусты, пешеходные переходы…       Порядком раздосадованный происходящим, мужчина с трудом удерживал внимание на дороге; мысли то и дело сбивались, мешая сосредоточиться. Больше всего его задевала не сама выходка Теламона, а разлад между ними — сам факт ссоры, в которой не нашлось ясного завершения.       Пешеходы, светофор, сплошная, тротуары…       Может ли он бросить друга? Даже если его «проблема» — всего лишь сбежавший сын, не что иное, как семейная неурядица, которая сама по себе не тянет на нечто серьёзное.       Дорожные знаки, клумбы, тротуар, дома…       Взгляд его скользил по привычным деталям, не задерживаясь на них, пока вдруг не остановился на скромной вывеске библиотеки. Простое это слово всё же задержало на себе его внимание и на мгновение вывело из привычного хода мыслей; в нём, не до конца осознанно, но с настойчивостью, зародилось желание отстраниться от всего, что тяготило его в этот день, и укрыться хотя бы на время в чтении, где мысли могли бы обрести иное течение.       Он свернул на ближайшем повороте и, не размышляя долго, припарковал автомобиль; тот встал неровно, но он не придал этому никакого значения. Выйдя, он не остановился ни на миг и сразу направился к входу, удерживая в себе это возникшее решение и не позволяя ему распасться под натиском прежних размышлений.       Юноша за стойкой, по-видимому, не ожидал посетителей в этот час: едва лишь раздались шаги, как он поспешно вскочил со своего места.       — Здравствуйте, я тут впервые, — произнёс Строитель спокойно. — Хотел бы записаться.       Юноша взглянул на него — и этого оказалось достаточно. Взгляд его изменился сразу, и та неуверенность, которая прежде могла показаться обычной неловкостью, приняла иной характер: в ней появилось узнавание, а вместе с ним и растерянность, не допускавшая простоты. Он отвёл глаза, как если бы этот взгляд был излишним, затем снова поднял их, но уже иначе, и в этом колебании ясно обозначилось то смущение, которое ему не удалось скрыть.       — Доброго вам вечера, мистер Строитель, — произнёс он тише, чем требовал случай, и тотчас смутился собственной интонации; краска выступила у него на лице, и он, не находя лучшего выхода, опустил голову, обратившись к стоявшему перед ним компьютеру.       Он набрал несколько строк, остановился, потом снова заговорил, уже менее уверенно, и, не договорив до конца, протянул читательский билет.       Строитель взял билет и невольно отметил про себя, что всё это прошло не так, как обычно бывает в подобных местах. Слишком быстро, без привычной последовательности, и в этой поспешности ощущалось не уважение, а смущение, неумело прикрытое вежливостью.       Подобное отношение тяготило его. Он не искал его и не считал необходимым; в этом он расходился с Теламоном, для которого подобные знаки служили почти естественным продолжением власти. Строителю же было ближе иное — простота, в которой человек остаётся на своём месте и не стремится быть больше, чем он есть.       Библиотека встретила его пустотой, и Строитель, по всей видимости, заранее не ждал иного. Тишина этого места казалась чем-то само собой разумеющимся: снаружи, на парковке, стояло лишь несколько машин. Что может быть лучше пустой библиотеки после трудного дня?       Внутри царила та же неподвижность. Полки с книгами тянулись вдоль стен ровными рядами, без какого-либо излишества или попытки выделиться; деревянный пол отвечал на шаги коротким, сдержанным скрипом, а стены хранили следы старого ремонта — аккуратно заделанные, но не скрытые до конца неровности и пятна. Здесь не было ничего, что выбивалось бы из общего порядка: всё соответствовало своему назначению и не претендовало на большее.       Это была самая простая библиотека спального района, какую только можно вообразить. Непринуждённость её особенно привлекала Строителя: он умиротворённо проходился вдоль полок, беря с них одну книгу за другой; раскрывал, бегло скользил взглядом по аннотации и, не задерживаясь, возвращал на место.       Чтение, при всей своей значимости, давалось Строителю не без труда. Немногие тексты способны были удержать его внимание с первых строк, и потому он, перебирая книги, не задерживался ни на одной дольше необходимого. Это неторопливое движение по залу постепенно заполнило время, и только спустя около получаса в его поиске наметился едва заметный поворот.       Взгляд его остановился на сборнике стихов и рассказов. Книга отличалась от прочих не только толщиной и плотной, резной обложкой, но тем ощущением, которое возникало при одном взгляде на неё. Она привлекла его сразу, и вскоре оказалась у него в руках. На переплёте значилось: «Ān Godcundnes». Первые строки, открывшиеся ему, были изложены в форме стихов:       Солнца луч пал под горами,       Хребты светом обмоча,       Все под сокола очами,       Все под взором палача.       Хищник глазом не моргает,       Хоть и силы бережёт.       Его вид всяко пугает,       Его нимб и перья жжёт.       Сокол обнажает когти —       Он на всех был вечно зол.       Не спастись от его злости,       Не занять его престол.       Но однажды, в некий день,       Меж неба и меж солнца лика,       Вдруг струится чья-то тень,       Вдруг — эхо от чужого крика.       Тень чужака уже на пиках,       Пришла по сокола покой.       Слышен голос среди криков,       Слышен Бога гневный вой.       Обсидиановые звери —       Чужака бесстрашный рой —       Свалят сокола в размере,       Свалят его шанс на бой.       Незлопамятная птица       Владенья Бога отберёт,       Окровавленный, он взвоет,       Окровавленный — уйдёт.       Незлопамятная птица,       Но из злобного пера.       Она Бога не страшится —       Она из его нутра.       Строитель замедлил чтение и, не сразу решившись оторваться, всё же поднял взгляд от страницы; строки ещё держались в памяти, не распадаясь, и потому мысль возникла почти невольно: не о Теламоне ли здесь сказано? Утверждать он не мог — в тексте не было ни имени, ни иного указания, за которое можно было бы уцепиться, — и всё же это неясное сходство не отпускало его.       Птицы… Значит, речь шла о них. Если допустить, что написанное имеет отношение к Теламону, следовало прежде всего понять, какая из двух фигур принадлежит ему. Строки не производили впечатления предсказания: книга была слишком стара, и всё, что в ней содержалось, уже должно было иметь своё место в прошлом. Оставалось лишь соотнести написанное с тем, что известно, и проверить, насколько одно способно объяснить другое.       Он перечёл стихотворение вновь, затем ещё раз, медленно, уже не следя за звучанием, а вглядываясь в смысл, и остановился на том, что образ «незлопамятной птицы» ближе всего подходит к Теламону. Вывод этот не приносил облегчения; напротив, он вёл дальше, туда, где возникал новый вопрос: если так, то кем он был прежде? Был ли он Богом изначально?       Эта мысль не осталась без следа: под рёбрами у Строителя возникло беспокойство. Если Теламон не принадлежал к божеству с самого начала, значит, сила его имела иной источник. Тогда у кого она была взята? И не связано ли это с тем, о чём он теперь говорил — с сыном, с этим внезапным разладом, нарушившим прежний порядок?       Желая утвердиться в своём предположении, он вновь раскрыл книгу. Мелкий, почти неразличимый кегль требовал усилия; глаза быстро уставали, в висках начинала нарастать тяжесть, однако он продолжал читать, не позволяя себе остановиться. Он знал, как близко стоял к самому Божеству, и в то же время ясно чувствовал, насколько мало понимал в том, что касалось его настоящей сущности.       Дальнейшее изложение не приносило ясности. В стихах и рассказах вновь и вновь возникал Теламон, но кроме него не назывался никто; повествование держалось на нём одном, не раскрывая остального. От этого становилось только тяжелее: мысль, не находя опоры, возвращалась к началу, и вся работа ума оказывалась бесплодной.       А если Теламон — сокол? — мысль эта возникла внезапно и тотчас была отвергнута. У него не было того, что можно было бы отнять: он оставался тем же, кем был, и никакого перехода, подобного описанному, за ним не значилось.       Строитель закрыл книгу и опёрся локтями о колени, наклонившись вперёд. Всё оставалось неясным, лишённым формы, и от этого становилось только тяжелее. Сам Теламон представлялся ему теперь не менее трудным для понимания, чем прочитанные строки: он знал, где тот находится, чем занят, — и в этом знании не было прежней близости. Когда-то всё было иначе; Теламон был ему не просто близок — он был ему необходим, и многое из того, что теперь казалось далёким, когда-то составляло их общее дело.       Всё изменилось с появлением сына. Строитель не мог с уверенностью сказать, принадлежит ли этот ребёнок Теламону по праву: сходства не было почти никакого. Ни черты лица, ни облик в целом не давали ясного ответа; кожа его отличалась той бледностью, которая бросалась в глаза рядом с тёплым, золотистым оттенком родителей, и даже в выражении лица не находилось того, за что можно было бы признать в нём родство — разве что издали, при беглом взгляде, угадывалось нечто общее, и то скорее по привычке, чем по действительности. Лишь крылья, две пары — у висков и за спиной, — оставались тем единственным признаком, который допускал хотя бы внешнюю связь.       Не меньшее сомнение вызывало и само его появление. Оно не имело никакого предвестия; ребёнок возник в их жизни внезапно, без той постепенности, которая обычно сопровождает подобные события. Строитель не находил ей удовлетворительного ответа: допустить, что подобное могло быть скрыто, значило бы принять нечто ещё более странное, чем сама эта внезапность.       И всё же эти двое грызлись между собой куда ожесточённее, чем это обычно бывает даже в домах, где дети позволяют себе непослушание. Здесь же не было ни шума, ни привычной дерзости — напротив, ребёнок отличался тихим, почти затравленным нравом, и в этом спокойствии чувствовалось нечто настораживающее. Строитель видел его лишь несколько раз, но и этого оказалось достаточно, чтобы уловить: с ним что-то не так. Сам Теламон говорил о нём с откровенным раздражением, не стараясь его скрывать.       — Как дерзает сей нечестивец возложить руку свою на Теламона? — прозвучал в памяти его голос, резкий, полный негодования. — Да будет он наказан, и наказан строго! Выбить бы из него всю дурь, дабы сердце его укротилось!       Строитель тогда не прервал работу, лишь спросил, не поднимая взгляда от бумаг:       — Почему он тебя ударил?       — Возомнил, что вправе отвечать Теламону его же мерой; но суд и взыскание принадлежат лишь одному Теламону.       Он всё-таки поднял глаза. Теламон лежал на диване, вытянувшись с нарочитой небрежностью.       — Перестань его бить, — сказал Строитель негромко, опираясь щекой на ладонь. — Это не дело.       — Теламон ведает путь истинный, ибо он лучше знает, как должно быть. И это отродье, окаянное, достойно кары, которая ныне и постигает его.       — И тебе его совсем не жаль? — Строитель посмотрел на него внимательнее. — Кристина ведь тоже не одобряет.       При упоминании имени жены Теламон на мгновение сбился. Лицо его дрогнуло, но он тотчас вернул себе прежнюю уверенность и продолжил, как будто ничего не произошло:       — Кристина не одобряла; но она терпит, ибо терпение — добродетель, и Теламон продолжает истинное действие! И это, поистине, неважно!…       На этом разговор не завершился, но и не продвинулся дальше: он вновь замкнулся в тех же самых словах, повторяя прежние доводы, не прибавляя к ним ничего нового.       Воспоминание оборвалось новой мыслью. Строитель вдруг заметил, что давно не видел Кристину: ни в офисе, где она обычно появлялась исправно, ни где-либо ещё она не давала о себе знать, хотя и не брала отпуска. Отсутствие коллеги сперва не привлекло особого внимания, но теперь Строитель задумался об этом всерьёз.       Ему следовало бы проверить Кристину.