Теократия Струн

      Моя босая нога цепляется за выступающий камень, и я с размаху падаю на землю.       Глухие шаги преследователя, грохочущие где-то позади, заставляют сердце судорожно сбиваться с ритма. Я отчётливо слышу, как по воздуху со свистом проносится лезвие.       Подняться я уже не успею.       Острая боль пронзает спину и мгновенно растекается по всему телу, заставляя меня испустить мучительный вопль. Я отчаянно пытаюсь подняться на ноги, но только зарываю пальцы в землю; всё без толку.       В глазах начинает темнеть, и мир расплывается, теряя очертания. Я обессиленно растягиваюсь на холодном земляном покрове, уже почти не слыша ничего вокруг, пока убийца продолжает безжалостно кромсать мою плоть.       Но, как и всегда, моим страданиям приходит конец. Я вновь оказываюсь в Хижине, окутанный мягким теплом. Перед глазами медленно проступают знакомые очертания гостиной. На моём теле нет ни единой раны.       Как я уже говорил, смерть здесь лишена всякого значения. Она представляет из себя лишь временный конец, который для нас один и тот же, как и начало, из которого мы некогда вышли.       Так было и в Аду. Сколько бы раз я ни умирал — а к тому времени счёт только перевалил за второй десяток, — я неизменно возвращался обратно. Боль и страх всякий раз оставались со мной во всей своей остроте, хотя на коже не прибавлялось ни единого шрама.       И всё же, несмотря ни на что, я был благодарен за существование этого места. Места, где можно было хотя бы ненадолго ощутить покой.       Я тихо вздохнул и опустился на диван у камина. Вот он — мой безопасный мир.       Будь моя воля, я, пожалуй, провёл бы в Хижине целую вечность. Здесь были тепло и пища; здесь царила тишина и всё, что присуще месту, располагающему к редкому состоянию домашнего покоя.       Однако я был не один.       В Хижине обитали и другие роблоксианцы, о которых я уже упоминал. Мы почти не разговаривали друг с другом. Я не спешил искать их общества, как и они не проявляли особого желания сближаться со мной. В этом отношении между нами царило негласное согласие.       Тому было только одно исключение. В тот день, когда я впервые появился в Хижине, мне встретился человек, который с первых же мгновений каким-то странным образом привлёк моё внимание. Что именно заставило меня заметить его, я и сейчас не могу сказать с полной уверенностью. Быть может, дело было в выражении его лица — спокойного и задумчивого. А может, в той уверенности, с какой он вёл себя среди остальных.       Позже я узнал, что его зовут Строитель.       Он выглядел так, словно происходящее вокруг почти не тревожило его, и это казалось мне особенно странным.       К собственному неудовольствию я заметил, что наблюдаю за ним дольше, чем следовало бы. Внутри возникало неприятное чувство, напоминавшее укол зависти или недоверия. В этом лесу, в этой Хижине, где каждый жил в ожидании очередной смерти, спокойствие выглядело подозрительно; оно не сочеталось с окружающей действительностью.       Посему я не мог сказать, что он мне понравился. На мой взгляд, Строитель выглядел слишком высокомерным. В нём было нечто взрослое — я пришёл к такому заключению, хотя Строитель, судя по его слегка утомлённому виду, был старше меня совсем ненамного. В этом и состояла некоторая странность. Его лицо хоть и не носило отпечатка долгих лет, но в нём ощущалось нечто иное — какая-то внутренняя собранность, которую трудно объяснить возрастом.       Возможно, именно это и задевало меня сильнее всего. Рядом с ним я неизменно чувствовал себя менее уверенным, словно он обладал опытом, которого у меня по какой-то причине не было, хотя, по всем внешним признакам, разница между нами должна была быть ничтожной.       В его присутствии я невольно начинал следить за собой: выпрямлял спину, старался придать лицу более сдержанное выражение, говорил медленнее и осторожнее, чем обычно. Каждое слово вдруг начинало казаться мне излишне поспешным и неуместным.       Я опасался выдать собственную растерянность, поэтому всякий раз, прежде чем произнести даже самую простую фразу, я чрезмерно долго обдумывал её. В голове мгновенно возникали сомнения: не прозвучит ли она глупо, не покажется ли она слишком наивной, не выдаст ли того смущения, которое я всеми силами старался скрыть?       В результате мои ответы нередко запаздывали настолько, что разговор успевал угаснуть сам собой. Со временем это привело к самому простому и, пожалуй, самому трусливому решению: если Строитель оказывался поблизости, я предпочитал вовсе не вступать в разговор.       Но дело было не только в нём самом; его имя тоже производило на меня странное впечатление.       Во-первых, оно звучало необычно. Меня, например, зовут Джон — самое заурядное имя, какое только можно вообразить. А Строитель больше напоминало прозвище, чем настоящее имя.       Во-вторых, даже одно это слово каким-то образом заставляло меня чего-то ожидать.       Я много раз пытался понять, чего именно, перебирал различные объяснения, возвращался к ним снова и снова. Но ни одно из них не казалось мне убедительным.       Я ждал, сам не зная чего. Тем временем жизнь здесь продолжала течь по замкнутому кольцу: Хижина, раунд, смерть. Ничего не менялось — разве что я постепенно отдалялся от окружающих всё больше и больше, — и именно это беспокоило меня сильнее всего. Будто ежедневных мучений от убийц и терзаний от самого себя было недостаточно; мне приходилось жить ещё и без воспоминаний. А они, между прочим, были бы кстати.       Потому я даже допускал мысль, что Строитель — человек, которого я когда-то знал и просто забыл. Но его лицо не напоминало мне ровным счётом ничего, в отличие от имени. Поэтому я довольно быстро отбросил эту мысль.       А вот самого Строителя из головы выбросить не мог. Меня тянуло к нему. Скорее из растерянности, чем из симпатии. Возможно, его спокойный, почти мудрый вид давал мне надежду на ответы — ответы на вопросы, на которые я не мог ответить. Он выглядел так, будто понимает больше остальных, или, по крайней мере, хорошо прикидывается таким. В обоих случаях это заслуживало внимания.       Я пытался убедить себя, что всё это не имеет никакого значения, что его спокойствие — всего лишь притворство, и что он притворяется точно так же, как и я сам. Но это не помогало: раунд за раундом я продолжал сходить с ума. Его имя всё ещё звучало у меня в голове. Я мысленно произносил его снова и снова в надежде на изменения.       Но ничего не происходило.       Я стоял перед закрытой дверью, не имея при себе ни ключа, ни даже смутного представления о том, каким образом её можно открыть.       И всё же меня не покидала странная и очень упрямая уверенность в том, что за этой дверью непременно что-то скрывается. Нечто такое, что пока просто остаётся вне моего понимания. Эта уверенность была лишена всяких оснований, ведь таких Строителей в мире полно; чем отличается именно этот? У меня не было никаких воспоминаний которые могли бы оправдать мои догадки. И всё же они существовали навязчивыми мыслями, не спешившими покидать меня.       Иногда мне казалось, что если бы я сумел хотя бы на мгновение приоткрыть эту дверь, всё происходящее вокруг внезапно обрело бы ясность.       Но дверь оставалась запертой. А ключа у меня не было.       Так продолжалось бы и дальше, если бы однажды Строитель не подошёл ко мне первым.       Это случилось в середине одного из раундов. Я лениво обгладывал куриную кость, прислонившись к стене, когда он неожиданно остановился рядом.       — Как день? — спросил он, приветливо глядя на меня.       Я заколебался. Казалось, вместе с памятью я утратил и характер, и способность к простому человеческому разговору.       Прошло несколько мгновений, прежде чем он снова заговорил.       — Да ладно, — сказал он с лёгкой, почти печальной улыбкой. — У нас тут у всех одно и то же каждый день.       — Есть такое, — ответил я.       Мы вновь замолчали.       Он перевёл взгляд на колесо обозрения неподалёку — занесло нас в парк аттракционов. Я тем временем с каким-то нелепым усердием грыз куриную кость. На ней давно уже не осталось ни мяса, ни даже хряща, однако я продолжал обдирать её зубами так старательно, что она то и дело норовила выскользнуть у меня из пальцев.       Мне показалось, что ему тоже неловко. Я взглянул на него, желая убедиться в этом, но Строитель, вопреки моим ожиданиям, уже погрузился в собственные мысли. Его глубокий взгляд был устремлён на неподвижные гондолы.       Я уже хотел было уйти, но он, словно заметив мою стесненность, оторвался от своих мыслей.       — Кстати, как ты сюда попал?       Этот вопрос застал меня врасплох — я ведь не помнил. Говорить об этом мне совсем не хотелось, и потому я поспешил отмахнуться.       — Умер, — ответил я с напускным безразличием, бросая кость на землю. — Как и остальные.       Он серьёзно кивнул.       — Личное?       — Да нет… Авария просто. На красный выехал.       Я решил не говорить правду и придумал историю из первого, что пришло на ум.       Строитель добродушно улыбнулся.       — Понимаю.       Затем он протянул мне руку.       — Я Строитель.       — Шедлетский, — ответил я, пожимая её. — Джон Шедлетский.       — Н-да, Шедлетский… Встряли мы тут, конечно. Думаешь, надолго?       — Не знаю.       — А я думаю, что навсегда, — сказал он с такой спокойной уверенностью, что мне стало ещё более неловко, а вместе с тем закралось и подозрение.       Я молча кивнул.       — Значит, знаешь всё-таки?       Я немного поколебался, прежде чем снова кивнуть.       — Из тебя и слова не вытащишь, — заметил он без упрёка, скорее с лёгким удивлением.       — Не привык просто.       — Ты со всеми так?       Он дружески похлопал меня по плечу, и в этом жесте была такая естественность, что она даже немного смутила меня.       Я кивнул в третий раз.       Однако расспрашивать дальше он не стал.       На мой взгляд, это казалось простой паузой. Такие паузы нередко возникают в разговорах: один думает, другой ждёт. Но чем дольше мы стояли, тем очевиднее становилось, что разговор действительно закончился. Строитель выглядел так, словно уже вновь погрузился в собственные мысли. Моё присутствие, казалось, перестало его занимать.       Временами я подсматривал за ним украдкой; мне хотелось понять, остаётся ли он рядом из простой вежливости или же, напротив, настолько углубился в свои размышления, что попросту забыл обо мне.       И иногда мне казалось, что он замечает эти взгляды. В такие мгновения я поспешно отворачивался и принимался с преувеличенным усердием разглядывать всё вокруг: землю под ногами, потускневшие металлические опоры колеса обозрения, собственные ногти — что угодно, лишь бы не смотреть на него.       Долго это продолжаться не могло, и вскоре раунд подошёл к концу.       Когда всё наконец закончилось, я отправился в свою комнату — в одну из нескольких изб перед Хижиной, в которых мы находили приют для сна — я понял, что это был первый раунд, в котором мне удалось остаться в живых.       Осознав это, я невольно вспомнил наш разговор. Он был коротким и, по сути, ничем не примечательным. Но именно после него всё вдруг повернулось иначе. Я даже позволил себе подумать, что в этом мог быть какой-то след Строителя, и до сих пор не в силах отрицать возможность такой связи.       Какое странное совпадение. Я пережил раунд именно в тот раз, когда Строитель впервые заговорил со мной. Разумеется, дело было не только в этом: если быть честным, его внимание само по себе значило для меня гораздо больше, чем я хотел бы признавать.       До того дня он не замечал меня, и потому его внезапный интерес не выглядел чем-то обычным. Мысль о возможной связи между разговором и моим спасением укоренилась в голове удивительно легко. Я возвращался к ней снова и снова, пытаясь рассмотреть её с разных сторон; надеялся, что при более внимательном взгляде она наконец раскроет свой истинный смысл.       Ответа так и не нашлось, но сама возможность такой связи не давала мне покоя.       В то же время я испытывал весьма странное смешение чувств: восхищение, тревогу и нечто ещё, похожее на слабую тень ностальгии. Это ощущение возникало без всякой видимой причины, словно когда-то, в давно забытом прошлом, мне уже приходилось сталкиваться с людьми вроде него. То, что я испытал, узнав его имя.       Чем дольше я об этом размышлял, тем сильнее меня это раздражало.       Памяти у меня почти не осталось, и всё же какие-то обрывки, по-видимому, продолжали существовать где-то глубже — вне моего контроля — и отзывались на вещи, которые я уже не мог объяснить.       Однако сильнее всего меня тревожило другое.       Мне было противно от самого себя — от той осторожности, почти рабской сдержанности, с которой я так внимательно следил за его словами и так предусмотрительно подбирал собственные. От того, что я раз за разом прокручивал в голове наш разговор, проверяя каждую фразу, словно опасался, что допустил какую-то нелепую ошибку. От того, насколько это жалко: разговор давно закончился, а я всё ещё мысленно возвращался к нему, пытаясь убедить себя, что не выглядел глупо.       Не знай я о том, что когда-то, лет двадцать назад, являлся Богом, я, вероятно, решил бы, что всегда был таким. Так было бы гораздо проще. Тогда моё поведение можно было бы объяснить обычной осторожностью человека, попавшего в дурные обстоятельства. Но я знал правду. И именно поэтому происходящее казалось мне особенно унизительным.       Строитель же, со своей стороны, не делал ничего примечательного. Тем не менее другие тянулись к нему почти так же, как и я. Разница заключалась лишь в том, что ими, по-видимому, двигало нечто иное — причина, которую я тогда ещё не понимал.       По моим наблюдениям, в глазах Покинутых Строитель был чем-то вроде опоры. Человеком, к которому можно обратиться, когда всё вокруг начинает рушиться. Возможно, причина крылась в том, что они не теряли внутреннего равновесия, в то время как я ощущал себя шатким и растерзанным.       Мне же всё это доставляло мало удовольствия: наблюдать за тем, как люди находят в нём поддержку, было неприятно не потому, что я им завидовал. Скорее потому, что я не понимал собственных мотивов. Почему я хочу держаться рядом с ним, если единственная наша встреча оставила во мне лишь тревогу и раздражение?       Со стороны всё выглядело до смешного просто: есть человек, к которому тянутся остальные, и есть я, который одновременно тянется к нему, восхищается им и злится на него. Ведь для меня это было совсем не просто.       Я верил в то, что некогда был столь же непреклонен, и что тогда люди черпали бы опору во мне, так же, как сегодня я ищу её у Строителя. Мысль о том, что теперь я стою среди остальных, тихо ожидая уверенности, которую когда-то дарил сам, казалась мне едва ли не оскорбительной.       Поэтому дело было не в Строителе, и даже не в Покинутых. Дело было во мне.       Эта несправедливость задевала меня куда сильнее, чем хотелось бы. И чем дольше я размышлял над этим, тем яснее становилось одно простое обстоятельство: если я продолжу лишь наблюдать со стороны, ничего не изменится. А меня это не устраивало.       Я не собирался проводить вечность, бродя вокруг Строителя, подобно тем людям, что ищут в нём ответы на свои вопросы. Если между нами действительно существовала какая-то разница, я хотел понять, в чём она заключается, чтобы, если окажется, что он стоит выше меня, выяснить почему.       Таким образом решение казалось простым, хотя на деле было гораздо сложнее. Мне следовало узнать Строителя и, насколько это вообще возможно, вернуть собственную память.       Стоило мне прийти к этому заключению, как я почти сразу же понял, что осуществить его будет непросто.       Следующие дни я провёл в не слишком успешных попытках сблизиться со Строителем. Разговаривать мне, признаться, стало легче, однако наши беседы всякий раз ограничивались чем-то поверхностным. И всё же он, по крайней мере, не избегал меня.       Со временем я заметил одну неожиданную перемену. Неприязнь, которую я прежде испытывал к нему, постепенно ослабевала.