по другую сторону стекла

форман умирает быстрее парня-полицейского. они торчат с противоположной стороны прозрачного стекла. глубокая ночь ощутима и практически под землей, на минус втором этаже; вся больница как бы впадает в анабиоз, даже медсестры куда-то растворяются. хаус сидит на диванчике, вытянув ноги и откинувшись спиной на рюкзак, неудобно подставленный к стене, и задумчиво обнимает одной рукой за талию прислонившегося к нему чейза. тот почти спит, и хаус даже на секунду думает его не будить. когда блондинистая голова, пахнущая потом и лекарствами после почти суток на ногах, сползает к нему на плечо, хаус легонько дует ему в ухо. — рядовой, не спать, — он делает небольшое движение ладонью вверх-вниз, поглаживая руку чейза. тот со стоном открывает глаза. — мы так умрем быстрее формана, — ворчит он и зевает. отстраняясь от хауса, встает и подходит к стеклу. — никто еще не умирал от недосыпа, — комментирует хаус, присоединяясь к наблюдательному посту. — да ну, а помнишь ханну? — это ради которой ее девушка пожертвовала печенью? — хаус бросает на него взгляд. — ну так она ведь не умерла. — потому что мы ее спасли. — если начнешь умирать, я пожертвую тебе печень, руку и сердце, — полуязвительным шепотом говорит хаус. — могу еще член, он чем-нибудь поможет? они оба замирают. форман начинает дергаться во сне, сначала почти незаметно, но кряхтение превращается в стон, превращающийся в вой. его колотит так сильно, что он почти подскакивает на больничной койке, заставляя ее трястись. — я не могу увеличить ему морфий? — он на предельно высокой дозе, — скорбно и тихо качает головой хаус. раздается новый болезненный крик, практически плач. роберт почти вздрагивает — это действительно пугающе, даже с таким опытом, смотреть, как взрослый мужчина, не далее чем вчера бывший твоим самодовольным коллегой и блестящим врачом, корчится в агонии, привязанный к мониторам и капельницам. хаус притягивает чейза к себе, обнимая и ставя подбородок ему на плечо, отдает трость. — хаус, эй, — тихо говорит он и поводит плечами. — расслабься, никто сюда не зайдет. а форману слегка не до нас, к тому же, он слепее летучей мыши. чейз расслабляется в его руках и вертит трость по кругу. при особо сильном вскрике хаус резко разворачивает его, так, что трость выпадает, толкает к стеклу и целует. — мой мозг почти не работает под эти постоянные вопли, — говорит он между поцелуями. они жаркие, резкие, почти болезненные. чейз обхватывает его за лицо, ладони покалывает двухдневная щетина, и яростно отвечает. в голове потрясающе проясняется. хаус едва успевает отойти на приличное расстояние, снова прислоняясь лбом к стеклу и немигающим взглядом изучая формана, мониторы и удручающие страдания, как из-за угла появляется кэмерон. чейз неосознанно облизывает губы и вытирает их рукой, как бы скрывая следы преступления. — какие-то изменения? — спрашивает она, останавливаясь рядом с хаусом. ее волосы такие же грязные, рубашка мятая и выглядит растянутой, под глазами круги. она абсолютно истощена, и чейз хочет и ее как-то поддержать, но лучший способ — это разобраться, что же творится с форманом. — нет, — коротко, ясно и сухо отвечает хаус. было бы куда лучше, если бы в его голосе был сарказм, шутка, какое-нибудь издевательство; но их нет. кэмерон в изнеможении опускается на диванчик и роняет голову на руки, упираясь локтями в колени. проходит почти двадцать минут тишины, разрываемой криками и монотонными терзаниями. они ничего не могут сделать сейчас, ждут, пока подействует коктейль из всех лекарств от всего на свете, но и идти домой не могут. хаусу нужно думать; обычно ему не нужно видеть больного, но это потому что они ноют и отвлекают. форман — не просто больной. смотреть на его страдания давит, заставляя искать ответ быстрее, так что хаус смотрит. чейз не хочет уходить и бросать хауса тут, хотя мозг у него пока не такой гениальный, и терзания формана мешают ему сосредоточиться. кэмерон боится оставаться одна и хочет быть с ними, в курсе дел. чейз прокручивает в голове на сотый раз симптомы, их мысли, выводы, ложные выводы, анализы, полицейского, его медкарту, медкарту формана. он бы так хотел, чтобы сейчас же озарение снизошло на него, какое-то решение, идея, за которую ухватываешься и вдруг понимаешь, где забыл минус во время решения длинного уравнения. ему несколько не хватает хауса; он скашивает глаза в его сторону и сталкивается с направленным на него взглядом. хаус отходит от стекла со вздохом и присоединяется к кэмерон на диванчике. она вдруг поднимает на них голову. — вы можете, кстати, --говорит она негромко, делая неопределенный жест рукой в воздухе. — ну, то, что вы делали… я давно знаю. роберт замирает и удивленно ее сканирует. — чего стоим? ты слышал даму, — подначивает его хаус. недолго думая, он пересекает разделяющее их пространство, требовательно вытаскивает рюкзак хауса из-за его спины и кидает на пол, усаживаясь сверху и прислоняясь спиной к диванчику между ногами хауса, как будто он девочка, которой мать собирается заплести косички в школу. хаус запускает ему руки в волосы и начинает перебирать; роберт, подставляясь, закрывает глаза. — блаженство. можно и к тебе поприставать? — обращается хаус к кэмерон. — мой настоящий план — совратить всех в отделе, но форман немного не в игре. он получает ощутимый толчок по ноге от чейза, не открывающего глаз и наслаждающегося массажем головы. хаус переводит все внимание на него и наклоняется почти к самой макушке. — сиди смирно, или я тебя раздену для вдохновения. — ты паршивый художник. если ты помнишь то воскресенье… — у меня было недостаточно практики! — искренне возмущается хаус. — у тебя было десять часов. — ты ведь знаешь эту легенду про обучение навыку? там между «десять» и «часов» есть еще «тысяч». — кто ищет способы, тот их найдет. с отговорками то же самое. — моя муза меня покинула. художник без музы — существо жалкое, да будет тебе известно… кэмерон вдруг фыркает. оба мгновенно оборачиваются на нее, чейз — чуть приоткрывая глаза; они почти как бы забыли, что она здесь, от усталости и прочего. — нет, ничего, — качает она головой на немой вопрос. — просто это правда было забавно и расслабляюще. я думала, мне будет неловко тут с вами, когда никого больше нет, и рабочие часы давно закончены. почти не хотела приходить. но теперь чувствую себя даже отдохнувшей, — она улыбается. — вы на редкость гармоничная пара. — теперь мы планируем назвать в честь тебя нашего первенца, — хаус корчит умиленное лицо, и кэмерон почти смеется вслух, да и чейз тоже. он запрокидывает голову и серьезно спрашивает: — что же мы скажем джеймсу? — он джентльмен, а дамы вперед, — пожимает плечами хаус. — но ты ведь умница и родишь мне двойняшек. — три пары сиамских близнецов, хаус. — ну вот теперь ты просто вредничаешь. они еще немного перепираются и замолкают. — ты идиотка, — тихо и беззлобно говорит хаус кэмерон. — у тебя была такая информация, что ты могла бы перевернуть землю. ну или отдел диагностики в принстон-плейнсборо, а мы пуп земли, так что почти то же самое. могла бы выторговать у меня право приходить на два часа позже, не работать в клинике полгода, черт, да хоть заставить меня варить тебе раф на миндальном молоке каждое утро. а ты вот так просто скинула такую бомбу, как будто это ничего не значило. хаус вдруг чувствует, что вес на его ноге увеличивается. чейз спит. он склоняется и тормошит его, заставляя забраться на оставшийся небольшой кусок дивана; его хватает как раз на то, чтобы лечь хаусу головой на колени, что чейз и делает, не слишком просыпаясь. он ощущает себя дома, почти не осознавая больницы вокруг, как будто они заснули на синем диване в гостиной, перед телевизором, а не палатой-изолятором формана. — я не люблю раф на миндальном, — со слабой улыбкой отвечает кэмерон. — ну конечно нет. ты просто сердобольная дева мария, готовая подарить возможность утешения в самый тяжелый момент. — и это не новость, — она разводит руками. — вы любите его? — тихо спрашивает она. — нет, на самом деле я живу только с заклятыми врагами. вторая комната в квартире — триттера. воглер съехал месяц назад, мы вроде как подружились. кэмерон невпечатленно и чуть саркастически наклоняет голову. раздается вопль. форман какое-то время был чуть потише, или они отвлеклись, занятые пятью минутами отдыха с бесконечным анализом и прокручиванием условий медицинской загадки. хаус и кэмерон понимают, что еще совсем немного, и его придется ввести в кому, чтобы боль не убила его быстрее болезни. кэмерон с интересом и состраданием изучает неподдельные признаки обеспокоенности на лице хауса, устремленном за прозрачное стекло. он находит руку роберта и сжимает в своей. — если бы он был там, — тихо говорит хаус кэмерон, кивая на чуть беспокойно спящего роберта, — я бы сделал какую-нибудь ужасную, невероятно тупую вещь. вроде как вошел бы туда без костюма или вколол бы себе зараженный шприц, чтобы никто не выставил меня из изолятора. — но ведь так вы бы не смогли найти диагноз и вылечить его, — удивляется кэмерон. — думать я могу где угодно, значит и поставить диагноз могу где угодно. а если не смогу поставить, — хаус делает непроницаемое, пустое лицо, — то я не хочу быть по другую сторону стекла. кэмерон почти не находит, что сказать, от переизбытка чувств, придавленных усталостью. — мы вылечим формана, — уверенно произносит она и встает, уходя к стеклу. чейз вдруг просыпается. хаус спихивает его с колен не без сожаления. — давай, шуруй, теперь мне правда надо думать. хаус присоединяется к кэмерон у стекла, постукивая по ней тростью, когда слышит вопрос: — кэмерон, зачем копу, который ест только пиццу, три батона хлеба? она оборачивается, зависая. — не знаю? у него много чего было странного в квартире, форман притащил целый музей умерших продуктов. — но те, кто берут шаурму на вынос и даже не выкидывают тарелки, не делают по утрам тосты с авокадо, — он подскакивает с дивана и ловит взгляд хауса. — он ведь выращивал марихуану. что если он прикармливал птичек и из их помета делал удобрение? — так почему ты все еще здесь с этими гениальными мыслями, а не в лаборатории? чейз убегает. хаус оборачивается к сияющей кэмерон, которая, по лицу, абсолютно верит в эту догадку. хаус, в принципе, разделяет. это лучшая их ставка за последние десять часов. — как хорошо, что я не люблю раф на миндальном, — сообщает ему кэмерон с улыбкой, и, опять же, хаус не может с ней не согласиться.