Часть 4. "Долгий кошмар"
26 марта 2026 г., 20:13
Здесь не было ничего. Абсолютная темнота. Полная тишина.
Чувство, будто его тело бесконечно тонет — все глубже и глубже. Хотя, он не был уверен. Если честно, он вообще ни чем больше не был уверен.
Не помнил, как это — чувствовать.
Тьма была не просто отсутствием света. Она была вязкой и тяжёлой, как густой сироп, в котором он застрял где-то между дном и поверхностью, не понимая, существует ли вообще направление, в котором нужно плыть.
А нужно ли вообще?
Мысль о том, что нужно было куда-то двигаться, казалась раздражающей. Будто от него снова что-то требовали.
Время в этой пустоте тоже не имело смысла. Оно не текло, не тянулось, не прерывалось — его просто не было. Он не знал, сколько прошло — минуты, дни. А может, годы.
Да и какая, к черту, разница. Все стало абсолютно не важным. Ему было все равно. Он находился в бескрайней вечности без возможности выбраться.
Иногда ему казалось, что он уже давно перестал быть телом. Чем-то физическим в принципе. Словно его просто размазало по этой темноте. От него сталась только тяжесть — глухая, расползающаяся где-то внутри. В груди. Если она вообще еще была. Билось ли там сердце? Он фыркнул бы, если бы мог.
Что вообще такое — это ваше сердце?
Слишком пафосная хрень, которая в итоге все равно подводит.
Было еще странное чувство давления, будто что-то огромное и чужое продолжало держать его внутри себя. Он пытался вспомнить, где заканчивается эта темнота и начинается что-то ещё –новое. Или не так давно забытое старое.
Но мысли разбегались, не успевая оформиться во что-то цельное, так и оставаясь лишь несвязными обрывками фраз. Будто мозг просто…отказывался работать.
А потом пришла боль.
Она появилась не сразу, а постепенно — словно кто-то медленно возвращал ему части тела одну за другой. Сначала плечи — тяжелые, будто налитые свинцом. Потом руки и ноги, которыми он не мог пошевелить, даже если бы захотел. Боль была тупой, глубокой. Порядком раздражающей — точно выругался бы, помни он только как. Она путала остатки разума еще сильнее. И в какой-то момент вдруг вспыхнула — стала нестерпимой и жгучей. Сознание дёрнулось, словно его выдернули из воды за волосы. Мрак всколыхнулся и пошел рябью. Грудь разрывало изнутри, словно оттуда на живую вынули душу. Ныла так, будто кто-то решил проверить, сколько он еще выдержит.
Отличный вопрос.
Появился жар. Ужасный и мучительный. Он терзал изнутри, рвал на части. Давление в голове. Пугающий и липкий голос, нашептывающий его самые мерзкие желания и глубочайшие страхи. Он множился, отражался от стенок черепной коробки и проникал в каждую клеточку измученного мозга. Чужая сила, скользящая под кожей. Как будто она всё ещё там — внутри него и берет контроль над телом. Делает его руками то, что он не мог представить даже в самых чудовищных кошмарах.
Использует.
Испуганные лица одно за другим появлялись и сменялись яркими смазанными пятнами. Бездыханные люди, на глазах гниющие тела и реки крови вызывали холодящий ужас. Неуправляемая агрессия и желание убивать выжгли все остальные чувства. Зубы — наверное, это называлось так — стиснулись. Нет — это не он. Он сопротивлялся — старался вытравить, вырвать из себя нечто, сжирающее его человечность изнутри. Кричал, срывая голос, и молил о помощи. Но его никто не услышал.
Конечно.
Кто бы стал.
Всего на секунду ему показалось, что он снова видит это — ту чудовищную тень, разрастающуюся над ним. Чувствует, как что-то разрывает его изнутри. Будто его тело — всего лишь оболочка, которую можно вскрыть, если приложить достаточно силы. Ощущает зловонный запах разложения и смерти, влажность и разодранные раны на коже. Перед глазами снова появились десятки его клонов: злые, искаженные, пугающие и непрерывно глумящиеся над ним. Они твердили одно и то же, пробуждая животный страх.
Ловушка захлопнулась.
Ему захотелось свернуться калачиком в темном углу, чтобы все наконец-то прекратилось.
Потом — обрывками, словно в замедленной съемке: странная девочка, которую приказали принести живой, ее тихий голос. Смех мамы — такой родной и знакомый. Прояснение сознания и осознание того, что он натворил. Отчаянная борьба, мощный удар, кратковременная агония, а после — темнота.
Он резко дернулся внутри этого воспоминания, пытаясь вырваться, но оно не уходило. Возвращалось вспышками: боль, жар, ощущение чужого присутствия в собственной голове и муки. И так по кругу. Он проживал это снова и снова, не зная куда бежать. Без выхода.
Где-то далеко появился звук.
Сначала — просто слабым шумом, который можно было принять за игру воображения. Он пробивался будто сквозь толщу воды. Был незначительным на фоне катастрофы, разворачивающейся перед его глазами. Шорох. Возможно, чьё-то движение. А может быть — даже дыхание.
Еще один: слабый писк — тонкий, как иголка. Он бы не обратил внимание, если бы со временем звуки не становились то отчетливее, то снова затихали. Что-то точно играло с ним — скорее всего, собственное воображение. Но, несмотря на это, сознание зацепилось за них, как утопающий за первую попавшуюся хрень. Лишь бы не тонуть дальше.
Это было жалко.
Но он все равно ухватился.
И в следующий раз, услышав долгожданный писк, он поменял ход событий. Не стал подчиняться. Вместо того, чтобы забросить хрупкое девчачье тело на плечо — он побежал.
К черту все.
Он несся прочь от неминуемой гибели, минуя дверь за дверью. С каждым шагом звук становился все громче и ближе, а голоса в голове затихали. Стены рассыпались, на голову падали части фасада — он не останавливался. Величественный вид молла остался позади, превратившись в груду обломков. Впереди показался свет, режущий глаза. Ноги застревали в этой тьме, норовя оставить его здесь навсегда. Почти у самой кромки сияния он споткнулся и упал. Мгла окутала его, заставив увязнуть. Сил, чтобы подняться, больше не осталось. Крик бессилия сорвался с губ. Звук затих окончательно. Его накрыло тягучей и рвущей на части безысходностью.
И вдруг, в полной тишине, он услышал голос.
— Билли…
Слово было таким тихим, почти осторожным, как будто тот, кто его произнёс, боялся нарушить хрупкую границу между тишиной и чем-то ещё. Чем-то запретным и сакральным. На языке крутился ответ, но глотка превратилась в пустыню. Попытка отозваться обернулась пыткой. Он не сразу понял, что именно услышал.
Хотелось знать, что это значит.
Кто такой — этот Билли?
Голос показался странно знакомым, но память не спешила подсказывать, откуда он мог взяться. Наверное, это просто ещё один обман. Все это время его сознание насмехалось над ним. Давало ложную надежду, что отсюда есть выход. Мозг умеет придумывать вещи, когда вокруг слишком долго ничего нет. Он цепляется за когда-то знакомые звуки, лица, за имена — за всё, что может заполнить пустоту.
Это бесило.
Он расслабился и решил дать мраку поглотить его целиком. Он безумно устал. Борьба вымотал его. И вот, когда появился шанс что-то изменить, все рассыпалось, как карточный домик. Он снова услышал шорох, но попытался игнорировать его. Попытался снова провалиться в темноту, где хотя бы не нужно было думать. Где не было никаких надежд. Принял решение окончательно сдаться.
Но тут голос вернулся.
И на этот раз звучал чуть ближе. Он не исчез. Сначала он решил, что это просто отголосок того же обмана — остаток жестокого сна, который мозг упрямо продолжал проигрывать, не желая отпускать его обратно в пустоту. Уже стало понятно, что его участь — остаться здесь навсегда. В пугающей и холодной тьме. Но звук вернулся слишком чётко и настойчиво, чтобы его можно было просто отмахнуть. Он был чересчур осязаемым, будто, вот — протяни руку и сможешь ухватить его за хвост.
— Эй… Хагроув.
Слова были произнесены тихо, почти вполголоса, но в них было что-то странно живое. Не холодное, не далёкое, как обычно бывает у воспоминаний. Этот голос не звучал так, будто принадлежал прошлому. Он звучал так, словно находился рядом. И был странно знакомым. Зажмурившись, он напрягся и попытался вспомнить его обладателя. Перед глазами по частичкам собирался образ: отглаженный воротничок трендовой поло, до блеска начищенные кроссовки, идеально уложенные волосы.
Но лицо… Он никак не мог его вспомнить. Черты все не складывались, сколько не напрягай разум. Имя — тем более. Ничего не приходило на ум. Но глубоко внутри он понимал, что это был кто-то важный. По какой-то необъяснимой причине мысль об обладателе этого голоса вызывала яркий всплеск эмоций.
Но кому могло прийти в голову быть тут?
Мысль показалась нелепой. Никто не стал бы бродить рядом с ним в этой бесконечной темноте. Никто и не подумал бы тратить время на разговоры с кем-то, кто, возможно, уже даже не слышит и не ответит. Поэтому Билли сделал единственное логичное предположение: это его собственная голова пытается сыграть с ним очередную шутку.
Мозг точно умеет выживать. Он вытаскивает из памяти всё, что может удержать сознание от окончательного распада. Наверное, именно поэтому голос оказался таким… знакомым. Билли снова попытался вспомнить, кому он принадлежит. Но мысль ускользнула, как только он попытался схватить её. Память работала странно: одни вещи всплывали резко, почти болезненно — жар, кровь, ненависть. Другие же воспоминания были странными: переплетенные пальцы — размытые, будто их затянуло туманом. Он чувствовал фантомное тепло в ладонях. Оно ушло также быстро, как и появилось, оставив после себя холод и пустоту.
И все же это придало ему сил. Он резко сжал кулаки, вырвав руки из вязкой темноты, провел рукой по лицу и поднялся на ноги. Ориентир исчез, но в душе поселилась надежда, что этот кошмар имеет конец.
Он сможет. Он не тряпка. Его толкала вперед вера в то, что за этим светом — его спасение. Не зная, сколько шел — время все еще было чем-то расплывчатым — он думал лишь об одном:
«Я хочу вернуться»
И голос снова зазвучал.
— Ты всё ещё здесь, да?
И почему-то эти слова задели его сильнее, чем всё остальное.
Здесь.
Он не был уверен, где именно находится это «здесь». В темноте? Или в его собственной голове? В каком-то промежутке между тем, что уже случилось, и тем, что должно было закончиться.
Но голос продолжал возвращаться. Иногда он звучал совсем рядом — и он начинал мчаться ему на встречу с маниакальным рвением, упуская в последний миг. В такие моменты он почти терял надежду и опускал руки. Периодами он был чуть дальше, словно человек говорил, отвернувшись в сторону. Но самое пугающее было тогда, когда между словами возникали длинные паузы и он брел в темноте, словно слепой котенок. Они были настолько долгими, что Билли почти успевал снова утонуть в вязкой тишине.
И каждый раз, когда это происходило, он ловил себя на том, что прислушивается. Его это пугало. Потому что, воспоминания так себя не ведут. Они вспыхивают — и гаснут. А это.… Это будто ждало. Ожидало ответа. Он замирал и вслушивался. Сам не понимая, зачем. Это было глупо и жалко. Он чувствовал, что никогда не был тем, кто прислушивается. Не был тем, кто ждет.
А сейчас что-то изменилось.
Мысль о том, что он может ждать чей-то голос, казалась почти оскорбительной. Но темнота вокруг была слишком густой. А голос — слишком реальным. Он был его спасительным кругом, в который он вцепился мертвой хваткой. И где-то на границе сознания мелькнула странная мысль: если это действительно галлюцинация, то его мозг выбрал для неё слишком конкретного человека….
Он еще на половине своего пути вспомнил эту слащавую интонацию — Стив Харрингтон.
Король, мать его, Стив.
Въевшийся в его голову в своих смешных моряцких шортиках. С этой дурацкой полу улыбочкой и одной-единственной выбившейся прядью волос из идеальной прически. С этой его привычкой лезть, куда не просят. Билли воссоздал в памяти его образ до мельчайших деталей: каждый локон, каждый изгиб, каждую родинку. И его сознание видимо издевалось над ним, избрав Харрингтона маяком. Он был слишком неподходящим.
Только он всё ещё не мог вспомнить, почему именно.
Билли усмехнулся, если бы мог.
Но темнота вдруг стала не такой пустой, как раньше. В какой-то момент он понял, что в ней начали появляться мелкие трещины. Они не были видимыми — скорее ощущались физически. Как если бы плотная ткань, в которую он был завернут, постепенно истончалась, пропуская через себя отдельные звуки, обрывки фраз и странные, не всегда понятные ощущения.
Голос Стива всё ещё возвращался. Теперь он пропадал все реже, и Билли находился в тишине все меньше и меньше. Тьма тоже становилась не такой вязкой, как раньше. Шаги были легче, и блуждать здесь стало намного проще. Время стало более осязаемым.
Все это предавало сил. Наконец-то начали всплывать воспоминания о его прошлом — они не то чтобы радовали, а скорее заставляли задумываться. Но, несмотря ни на что, Билли продолжал идти на звук. Иногда голос раздавался тихо, почти шёпотом, и становился слишком интимным. Иногда — чуть громче, как будто его обладатель забывал, что разговаривает с человеком, который не может ответить. Со временем Харгроув привык к этому постоянному сопровождению и чувствовал необъяснимую пустоту, когда оно пропадало.
Но вскоре к нему добавилось что-то ещё.
Другой голос.
Он был тоньше и надрывнее. Будто совсем еще детский. В нем ощущалась неприкрытая тоска. Сначала Билли принял его за эхо. За странную игру памяти, которая перемешивала воспоминания, не давая им сложиться в одну понятную картину.
Но звук повторился, и на этот раз он был слишком знакомым, чтобы его можно было спутать с галлюцинацией. Чуть хрипловатый и раздражённый. Сразу вслед за ним, он почувствовал покалывание на кончиках пальцев, а в глазах почему-то защипало.
— …Придурок.
Обзывательство прозвучало тихо, но в нём было столько тоски, что даже сквозь вязкую пелену сознания оно отозвалось странным уколом.
Билли замер как вкопанный. Воспоминания проносились в голове одно за другим. Звук маленьких колесиков старенького скейтборда по асфальту — немного неровный, потому что одно из них давно нужно было подкрутить. Ветер, путающийся в ярких рыжих волосах. Маленькие руки в ссадинах и сбитые коленки — он обрабатывал их, постоянно повторяя, что этот раз будет последним. Вечные ссоры и грязные ругательства. Хлопки дверей. И взгляд — загнанный, с ненавистью.
Черт.
Этого не могло быть.
Мысль была настолько очевидной, что он почти рассмеялся — если бы вообще мог вспомнить, как это делается. Его мозг снова решил поиграть с ним, вытаскивая из памяти людей, которые не имели никакого отношения к этой темноте. Которые были слишком важными для него. Слишком…настоящими. Потому что она не должна была быть здесь.
Макс должна была быть где угодно, только не рядом с ним.
Лучше вообще подальше.
Но голос снова прозвучал. На этот раз — намного ближе. Билли ощутил теплое дыхание у своего уха. Осторожное прикосновение к щеке — он резко дёрнулся и провел ладонью по тому месту, желая стереть его… или угнаться за касанием.
—… Я скучаю по тебе, слышишь?
Что-то в груди болезненно дёрнулось.
Не физическая боль, нет. А та, противная, выедающая изнутри. Она была гораздо глубже. Как будто память вдруг решила напомнить ему о том, что он так старательно пытался забыть. Словно кто-то на секунду выдернул его из этой темноты — и оставил один на один со своими чувствами. Перед глазами вспыхнули обрывки: мигающий свет коридора, хлюпающая под ногами вода. Ее лицо, искаженное страхом. Надежда во влажных голубых глазах — глупая и отчаянная, цепляющаяся за что-то, чего уже точно не было. Голос, выкрикивающий его имя так, будто она думала, что где-то внутри него остался человек, который способен остановиться. Замах руки и глухой удар. Он помнил, что не хотел этого делать. Не желал причинять ей боль. В тот момент хотелось закричать — доказать, что это не он. Что его заставили.
Билли резко оттолкнул воспоминание.
Нет, блять.
Только не это. Пожалуйста, он не планировал видеть это снова. Он не хотел вспоминать выражение её глаз, когда до нее дошло, что тот, кто стоит перед ней, больше не её брат. Не тот, кого она знала столько времени. Не тот, кто когда-то забирал её из школы, стаскивал за ноги с кровати по утрам и ругался на дурацкую музыку. Он не хотел помнить, как она смотрела на него в тот день.
Потому что в этом взгляде было слишком много того, чего он не заслуживал. И никогда бы не заслужил. Лучше бы она тогда отвернулась. Ей следовало возненавидеть его. Так было бы проще.
Он стиснул зубы.
Стыд подкрался неожиданно.
Тяжёлый и липкий, как будто его снова придавили чем-то огромным, только на этот раз — не физически. Мысль о том, что она могла быть рядом, что он предстал перед ней таким — беспомощным, сломанным, вывернутым наизнанку — вызывала почти физическое отвращение. Он не хотел, чтобы она вообще видела его. Пусть забудь. Пускай вычеркнет. Да хоть думает, что он сдох.
Вспоминая их прошлое, Макс должна была быть где-то далеко и забыть о нем, как о страшном сне. Вырвать с корнем Билли из своей жизни.
Но где-то глубоко внутри, слишком глубоко, чтобы сразу задушить, всплыла другая мысль.
Тихая. Почти предательская и невозможная.
Если это действительно её голос…значит, она всё-таки тут. Не убежала как можно дальше от него. Не забыла. И от этого на душе гаденько заскребли кошки. Мысль засела в нем, как заноза под кожей.
Ведь Билли был не самым образцовым братом. Помнил, как орал на нее. Как хватал за руку сильнее, чем нужно. Как она с криком вырывалась. И, несмотря ни на что, все равно оставалась. Он натворил слишком много дерьма и относился к ней как к мусору.
Но это было не так. Макс была чуть ли не единственным значимым человеком в его никчемной жизни. Одной из тех, кого ему хотелось защитить. Он, правда, дорожил ею.
Да, блять, он любил ее.
Просто по-своему. Криво и неправильно. Просто как умел. И все равно умудрился все испортить. Билли не знал, как правильно показать или сказать. И в итоге всю свою злость на этот мир срывал на ни в чем не виноватой Максин. Билли, правда, не хотел этого делать. И только сейчас понял, к чему могло привести его поведение, если бы сестра была менее внимательной и мягкой.
Тишина вокруг вдруг стала слишком громкой.
Он отмер и резко двинулся дальше, будто мог убежать от этого. От мыслей. От самого себя. Но с каждым пройденным шагом мгла вокруг становилась все менее вязкой. Раньше голоса приходили и уходили, растворяясь в темноте, будто их никогда и не было. Но теперь что-то изменилось. Пространство вокруг перестало быть пустым. В нём появилось давление — странное, настойчивое ощущение того, что рядом кто-то есть. Не похожее на иллюзию. Ходьба давалась намного легче. Мысли прояснялись все настойчивее. Слишком быстро и резко, голова начала наполняться. Наконец тот самый свет впереди начал приближаться и рассеивать мрак. Он становился реальнее. Не просто маячил где-то вдали — тянул, вырывал и заставлял идти. Он знал, что осталось совсем немного.
Но замедлился, будто колеблясь. Всего на секунду. Если сделает шаг — назад пути уже не будет. Ни темноты, ни тишины. Ни этого удобного «ничего». Ему показалось, что он еще может остановиться. Остаться здесь навсегда. В месте, где нет ни сестры со Стивом, ни проблем, ни забот, ни воспоминаний. Совсем нет боли. Где нет его.
Билли ненавидел выбирать.
Но голоса позвали снова:
— Возвращайся…давай, Амиго…
— Мы уже заждались, братец…
И, отбросив все сомнения, он влетел прямиком в эту сияющую пустоту.
***
Билли не сразу понял, что именно изменилось. Этот свет оказался совсем не таким, каким его описывают в сопливых фильмах и дешевых книжках. Он не растворил, не укутал его в своих объятиях, как обещают во всех этих историях про «возвращение». Он ударил резко — в лицо наотмашь. Был слишком ярким и живым. Билли совсем немного приподнял веки. И сразу же пожалел об этом. Яркость резанула по больным глазам, будто пытаясь выжечь их нахрен. Он быстро зажмурился. В ушах стоял шум, заглушающий все вокруг. Тело возвращалось слишком медленно. Тупая боль проникала в каждую клетку: кости нещадно ныли, мышцы покалывали. Тяжесть навалилась сразу со всех сторон: грудь сдавило так, будто на неё положили каменную плиту, а про движения можно было и не говорить — попытка пошевелить пальцем не увенчалась успехом. Его сознание как будто насильно затолкнули обратно в оболочку, которую он уже успел забыть. Горло пересохло, и он ощутил что-то внутри. Какой-то инородный предмет врезался в трахею, делая каждую попытку вдохнуть странной и неестественной. Воздух в легкие входил сухо, и со странным механическим звуком. Билли попытался сглотнуть. Горло обожгло раздражением и его тело само рефлекторно дёрнулось в попытке закашляться. Но ничего не вышло. Что-то определенно мешало. Сидело внутри него. Паника мгновенно накрыла с головой. Он захотел подать голос — но из груди вырвался только странный хрип. Его голос просто…исчез. Нос тоже болел — тупо и настойчиво. Ныл постоянным тянущим присутствием. В него будто засунули что-то лишнее и забыли вытащить. Это «что-то» тянулось глубже и превращало каждую попытку глотнуть в еще большее издевательство. И тут же — еще одно ощущение. Где-то ниже пояса. Давление — странное, неловкое, чужое, оно распирало изнутри там - внизу. Осознание пришло с опозданием — стало еще хуже. Стыд захлестнул, застелив все его мысли. Что с ним, блять, сделали? Почему он не может говорить? Почему не может нормально дышать? Почему он вообще…такой? К его собственному сожалению — он не умер. Сердце сорвалось в бешеный ритм. Сквозь гул в ушах пробивался писк аппарата. Он хотел сорвать все это с себя — убрать, вытащить, освободиться. Но сил по-прежнему не было. Осталась лишь всепоглощающая паника и ощущение, что его тело больше ему не принадлежит. Его сознание, только собравшееся в кучу, снова поплыло. Мысли путались, рвались, не успевая оформиться. Его резко бросало то в жар, то в холод. Он все-таки распахнул веки и приоткрыл рот. И мир ударил стерильным белым светом. Он с усилием моргнул — по ощущениям веки весили целую тонну. Картинка расплывалась, не желая собираться в одно целое. Перед ним однозначно был потолок. Белоснежный и точно чужой. Он уставился в него, не мигая, в попытке успокоить внутреннюю истерику. Он почувствовал, как по виску стекла одинокая капля пота. Носом уловил еле слышный запах: резкий и медицинский. Осознание пришло не сразу — как удар. Больница. Черт. Где-то рядом снова пробился голос. Теперь он был намного ближе. Паника тут же начала понемногу отступать. Это был тот самый голос, который не дал ему заблудиться в той тьме. Который вывел его наружу. Ориентир. — …Билли? Слово прорезало мутную пелену в голове, но смысл всё равно ускользал. Сознание цеплялось за звук, как утопающий за обломок дерева. Силуэт склонился над ним. Лицо оказалось слишком знакомым, чтобы быть галлюцинацией. Он просто продолжал смотреть вперед, пытаясь заставить мозг собрать увиденное в одно целое. Черты лица расплывались, свет бил в глаза, и всё равно этого оказалось достаточно, чтобы понять. Нет, блять. Этого точно не могло быть. Не должно было быть правдой. Он слышал этот голос слишком долго, чтобы принять его за реальный. Но человек всё ещё был здесь. Стив Харрингтон. Слишком близко. Чересчур живой. Не образ или воспоминание. А настоящий. Он смотрел на него так, будто боялся сделать лишнее движение. А после, резко подскочил, опрокинув что-то тяжелое — видимо стул. Скрип неприятно ударил по непривыкшим барабанным перепонкам. А Стив пулей вылетел из комнаты, по звуку созывая к нему пол больницы. И ровно через целую вечность, по его мнению, в палату влетела чертова дюжина людей. Они белыми пятнами маячили перед лицом, непозволительно громко крича и задавая слишком много вопросов. Врачи крутились вокруг, снимали показатели, трогали его, переложили, словно мешок, на каталку и куда-то увезли. Ему было уже все равно. Он пустил все на самотек. Будь что будет. Только тогда, сквозь всю возню, Билли понял одну простую, почти абсурдную вещь. Все эти голоса, все слова — они всё это время были настоящими. Он поймал себя на том, что смотрит на потолок слишком долго, будто пытается найти хоть какую-то трещину, хоть одно пятно, за которое можно зацепиться. Ничего. Абсолютно глухо. Картинка перед глазами снова расплылась — не от боли, не от света. Его мозг просто устал обрабатывать. Слишком много всего и сразу. Мысли, которые еще недавно рвали голову — паникой, страхом и стыдом — начали затихать. Просто отступать. Он вдруг понял, что больше не хочет ничего понимать. Его тело все еще болело. Но эта боль не была острой. Она будто стала фоном. Словно всегда была с ним. Хотя, наверное, так и было. В голове, наконец-то, стало пусто. Как и внутри. Мысли не принесли облегчения. Скорее наоборот. Где-то в груди поднялась усталая, глухая злость — на себя, на собственное тело, на этот стерильный потолок — на всё вокруг. Он никого не просил возвращать его обратно. Если честно, теперь, он даже не был уверен, что хотел этого. Слишком много вещей осталось там, по другую сторону темноты. И он уже жалел, что выбрался оттуда.***
С того момента его жизнь разделилась на до и после. Его дни тянулись медленно, как густой мед. Он ночами мучился от кошмаров. Убивал, ранил, умирал — и так по кругу. Боль в этих снах была почти реальной. Билли физически ощущал ее. Хотелось закричать, но голос так и не прорезался. Через время он перестал пытаться. Все равно без толку. Каждый раз, когда чудовище пробивало его грудь, он вырывался из сна в холодном поту. Резко распахивал глаза и оказывался в темной больничной палате. Из углов на него словно смотрели изуродованные им лица. Зрачки панически бегали по комнате первые секунды после пробуждения, не зная, за что зацепиться. Трубка в горле мешала нормально дышать. Сквозняк из приоткрытого окна не скрашивал обстановку — только сильнее выхолаживал изнутри. Все вокруг напоминало ему о тех днях, когда он не принадлежал себе. Так могло повторяться несколько раз за ночь. Ближе к рассвету в уголках глаз скапливалась влага — от бессилия, усталости и злости. Тревога отпускала только тогда, когда до ушей доносилось тихое посапывание и размеренное дыхание со стороны окна. Харрингтон. Он, блять, в буквальном смысле, жил с ним в больнице. Открывая глаза, первым, что видел Билли была рожа этого придурка. Он следил за его утренними сборами, слушал неразборчивый галдеж, провожал взглядом, когда тот уходил. Блядский Стив пробрался в каждую минуту его жизни. Это начинало раздражать. Но, если честно, видеть его физиономию было немного приятнее, чем многочисленных медсестер, бесконечных врачей и их сочувственные взгляды. От самого факта их присутствия становилось тошно. От прикосновений незнакомых рук в латексных перчатках, что трогали его буквально везде. Когда из него вытаскивали ту трубку, он чувствовал себя униженно. Эти постоянные осмотры и анализы выматывали его. Хотелось спрятаться от взглядов, которые лезли под кожу, словно иглы. Смотрели так, будто заранее жалели его. Они оставляли после себя почти физическое раздражение. Было противно от чужих голосов, взволнованно расспрашивающих его буквально обо всем. До них до сих пор не дошло, что он даже под угрозой расстрела ничего не скажет. Они говорили тихо и вкрадчиво, будто он мог рассыпаться от лишнего звука. Все вокруг бесило до зубного скрежета. Билли просто прикрывал веки, не имея возможности отвернуться, и ждал. Дожидался, когда все закончится. Когда снова наступит блаженная тишина, а с кожи пропадут фантомные касания. Погружался в глубокий сон, потому что получалось только днем. Только тогда все его страхи куда-то прятались и давали ему время на передышку перед ночным марафоном. Зато наконец-то становилось тихо. Там не было никого: ни больницы, ни людей. Только пустота. До одного момента. Сначала он даже не заметил. Это было слишком тихо, чтобы сразу обратить внимание. Сквозь сон он услышал шаги. Такие легкие и неровные. Они были ему незнакомы. Все шумы больницы Билли уже выучил наизусть. Врачи ходили уверенно и неторопливо, растягивая каждый шаг. Медсестры быстро стучали каблуками по кафелю, вечно куда-то спеша. Немногочисленные военные, охраняющие территорию — выверенно и четко, маршируя по коридорам. Шаг Стива был мягким и спокойным, сопровождался переговорами с медперсоналом и шуршанием пакетов. А эти были другими. Таких он еще не слышал. Они были медленными, будто этот «кто-то» не был уверен, стоит ли вообще тут находиться. А потом резко остановились. Билли решил, что это очередная галлюцинация, подкинутая его истощенным мозгом. Но послышался писк и щелчок со стороны двери, и шаги оказались уже совсем близко. Тишина в палате разбавилась тяжелым беспокойным дыханием. Теперь она стала не такой пустой и безжизненной. Он едва заметно нахмурился и медленно, с усилием, открыл глаза. Сначала ударил свет, потом проступили размытые контуры. Он перевел безразличный взгляд в ту сторону. Сгорбленная фигура около кровати. Слишком маленькая и хрупкая для взрослого. Глаза начали фокусироваться: рыжие растрепанные косички, мешки под глазами, знакомая линия плеч, мятая одежда, огромная джинсовая куртка, будто снятая с мужского плеча. Секунда. Две. И в память резко ударило осознание, без предупреждения. Стоп. Это же его джинсовка. Макс. Зрачки расширились, и он впился глазами в девчачью фигуру. Сестра стояла рядом с ним, словно впервые. Такая маленькая и беззащитная. Она совсем не вписывалась в эту обстановку. Выглядела инородно. Ее не должно здесь быть. Не возле него. Перед глазами снова мелькнуло лицо девчонки. Спутанные мокрые волосы, широко раскрытые голубые глаза, в которых смешались страх и упрямство, мольба в голосе. Тогда все застилала красная пелена, и он почти ничего не понимал, но отчётливо запомнил гримасу боли и ужаса перед собой, и слезы, льющиеся из глаз сестры. Воспоминание было настолько резким, что Билли невольно стиснул зубы. Где-то глубоко что-то неприятно дернулось. Как если бы зацепили старую рану, которую вроде уже и не чувствуешь — но она, оказывается, все еще там. «Нет. Блять, не надо» — первая мысль, проскочившая в голове. Он боялся моргать. Не отвел взгляд сразу и продолжал смотреть. Билли хотел встать и убежать, если бы мог. Внутри резко стало слишком тесно. Как будто все — вина, воспоминания, мысли — навалилось разом, не оставив места для воздуха. Стыд навалился на него. Не громко и резко. Он просто медленно разлился внутри, как холодная вода. Билли не хотел, чтобы она видела его тогда. Не хотел, чтобы видела сейчас. Он вообще не хотел, чтобы кто-то появлялся в его жизни. Мысль о том, что Макс могла стоять здесь, в этой комнате, и смотреть на него — сломанного, беспомощного, подключённого к каким-то дурацким трубкам, поддерживаемого только аппаратами и неспособного даже пошевелиться — вызывала странное, почти физическое отвращение. Нет, точно не к ней. К себе. Он резко перевел взгляд в сторону и уставился в потолок. Мысли путались, цепляясь друг за друга. Злость, такая знакомая и привычная, резко вспыхнула. Как всегда удобная. Но в этот раз она не спасала его, а наоборот, сделала только хуже. Слишком слабая — в нем будто не осталось эмоций. Он постарался сжать пальцы — вышло ужасно, совсем чуть-чуть и незаметно. Словно он пытался зацепиться за эту белую накрахмаленную простынь. «Она не должна была приходить» — мысль жесткая, как приказ. Тишина между ними повисла тяжелая, почти осязаемая. Макс продолжала стоять и рассматривать его. Ждала чего-то: ответа, реакции — да хоть чего-нибудь. Но он не дал ей ничего. Потому что не хотел — не было смысла. Потому что не знал как. Любое действие или слово сломает все, что он выстраивал все эти годы. — Ты выглядишь дерьмово, братец. Она заговорила тихо и надломленно, но почти ровно. В ее голосе слышался тот самый треск — как когда что-то теряешь. Он услышал это слишком хорошо. Билли медленно моргнул, его горло сжалось, но ни единого звука не вышло. Внутри появилась дыра, по ощущениям, размером со штат. Он не заслуживал этого. Не заслуживал ее. Он прикрыл веки, ставя точку. Одинокая слеза скатилась по щеке короткой, почти незаметной слабостью. Билли надеялся, что она не заметила. Но в следующий миг ощутил вес ее тела на себе. Его обдало резки и живым теплом. Легкое давление на грудь, будто она боялась сделать хуже. Руки, пытающиеся обнять его осторожно, будто он фарфоровый. Он весь подобрался и замер, возможно, даже перестал дышать. Сестра уткнулась куда-то ему в шею, и он почувствовал теплую влагу в том месте. Услышал короткие и тихие всхлипы. Шокировано распахнул глаза и заметил Харрингтона в дверном проеме — он тепло улыбался и держал в руках ее рюкзак. Он снова подумал, что это сон. Ведь все происходящее не могло быть правдой. Но его броня дала трещину. И сестра просидела у его кровати целый день. До самого вечера она говорила без умолку, разбавляя привычную тишину. Ушла только тогда, когда все сплетни были рассказаны, уроки сделаны, а за окном давно стемнело. Все это время Стив маячил где-то на заднем фоне, особо не отсвечивая и давая им возможность побыть вдвоем. Но неизменно был рядом. После того, как дверь за Макс закрылась, в палате стало непривычно тихо. Она была не той, к которой он успел привыкнуть за прошедшую неделю — пустой, почти мертвой. А стала более тяжелой, Будто кто-то внутри него лишнее и забыл забрать. Билли лежал неподвижно, но внутри него разворачивалась буря. Он уставился в потолок, но больше его не видел. Перед глазами все еще были рыжие пряди, в носу стоял цветочный запах духов, а кожу грело чужое, еще не испарившееся, тепло. Он определенно не должен был это чувствовать. Этого не должно было случиться. Где-то внутри неприятно шевелились мысли: «Оттолкни» «Закройся» «Сделай вид, что ничего не было» Но он не смог. Ведь это значило для него слишком много. Он не мог поверить, что, даже после всего, мог быть кому-то нужным. Где-то рядом Харрингтон, будто в подтверждение, готовился ко сну, напевая под нос какую-то абсолютно отвратительную популярную песню. Ладно, Максин, с этим он кое-как мог смириться и понять, но что здесь делал этот «золотой мальчик»? Да еще и ведет себя тут как у себя дома. Полная хрень. — Спокойной ночи, Харгроув. Стив отсалютовал ему и с кряхтением улёгся на свою старую раскладушку. Как он вообще может на ней спать — это же точно больше похоже на пытку. Но тот не жаловался. Он видимо был полностью доволен. И это вводило в ступор. Сегодняшний день довел его до пика мозговой активности и окончательно вымотал. Его глаза закрывались сами по себе. Билли морально подготовился к очередной бессонной ночи. И уже на периферии он обратил внимание на одну несущественную деталь: ночник, который Харрингтон не забывал гасить каждый день перед сном — сейчас остался включенным. А раскладушка оказалась будто на пару сантиметров ближе. Хотя, плевать.***
Дни после с того момента потекли еще медленнее. Они расплывались, теряли форму и слились в одно бесконечное «сейчас». Билли постоянно спал. Просыпался только во время процедур. Совсем недавно ему наконец-то вытащили эту ужасную трубку из носу, и дышать стало немного легче. Но обязанность нормально питаться теперь полностью повисла на нем. Иногда он просыпался, когда уходил Харрингтон и провожал его взглядом. Сам не понимал на кой черт делал это. Периодически открывал глаза, когда приходила Макс и он слышал ее голос. Всего на пару мгновений, просто увидеть ее. И снова проваливался обратно. Он потерял ощущение реальности и не мог отличить, где сон, а где уже настоящее. Иногда ему казалось, что он все еще там — в той пугающей темноте, просто теперь она стала немного светлее и громче. Кошмары тоже никуда не делись. Просто теперь были чуть тише — будто теперь они знали, что им больше не нужно стараться. Он продолжал чувствовать мерзкие щупальца, чужие руки, реки крови на себе. Слышал голоса — того нечто, людей, убитых им. Но теперь это не бросало его в панику. Только холодная пустота. Как будто внутри него дернули выключатель, лишив чего-то важного. Он почти полностью перестал реагировать на врачей. На их бесконечные вопросы, прикосновения и манипуляции, на непрекращающиеся проверки, анализы и допросы. Он даже иногда не открывал глаз, когда к нему входили и обращались. Пусть они делают что хотят — ему уже было все равно. Единственное, что продолжало хоть как-то цеплять, на подсознательном уровне — это Стив. Какого-то хрена. Это было хуже всего. Билли чувствовал его присутствие даже с закрытыми глазами. По дыханию, едва слышным движениям, по тому, с каким именно весом чуть прогибается матрас, когда он пристраивался рядом. Мог отличить его шаги из десятков, услышать аромат его одеколона еще из коридора. Харрингтон находился рядом слишком много. Говорил слишком громко и искренне. Сидел чересчур близко и прикасался излишне бережно. Чрезмерно понимающе молчал. Это все было слишком. Он понял это не совсем сразу. Осознание подкралось незаметно — почти буднично. Не в какой-то громкий момент или во время очередного монолога Стива. Сначала он даже не обратил внимания. Часы здесь все равно текли странно. Но в один из дней Харрингтон просто не пришел. И вроде бы, один пропущенный день не должен был ничего значить, правда? Но к вечеру что-то стало не так. Палата начала казаться немного более пустой, чем обычно. Тишина накрыла ее непробиваемым куполом. Даже раздражающий шум аппаратов будто отдалился. Он поймал себя на мысли, что прислушивается — к шагам в коридоре, в каждый щелчок двери где-то вдалеке. Ждет. Мысль всплыла неприятно. Он нахмурился и раздраженно сжал челюсти. Отвернулся к стене, будто это могло что-то изменить. Словно если он перестанет смотреть на дверь, то мысль пропадет и резко перестанет быть важной. Но это совсем не помогло, а даже наоборот — одиночество накатило с новой силой. Время словно начало тянуться еще медленнее и с каждой минутой внутри становилось все более неспокойно. Это было не паникой и не страхом. А пустотой, которая почему-то начала ощущаться еще острее, чем обычно. И тогда до него дошло. Он привык к его постоянному присутствию рядом. Начал ждать. Билли резко закрыл глаза, будто это осознание можно было задавить и затолкать как можно глубже. Но тело уже сдало его. Потому что, когда на следующий вечер за дверью снова послышалось шуршание и мягкие, чуть неуверенные шаги, узел в груди начал раскручиваться. Когда дверь щёлкнула и в ней показалось покрасневшее от уличного холода лицо — ему стало легче. — Прости, дружище, вчера на работе задержался. Скучал по мне? После его слов внутри что-то предательски сжалось и резко отпустило. Все вдруг стало терпимым. Но он не отреагировал. Даже не приоткрыл глаза — решил сделать вид, что ему все равно. Но обманываться было поздно — он уже прикипел. И это было именно то, чего он боялся больше всего. Он не хотел к этому привыкать. Не желал ловить себя на том, что ждет этого. Потому что как-то проходил через это. Когда то очень давно. С кем-то, очевидно, важным. Но другим. С теми же ощущениями — что можно же подпустить немного ближе, совсем чуть-чуть расслабиться. Что можно просто поверить. А потом будет только пустота и болью. Резко и без предупреждений. И еще тогда Билли пообещал себе, что это больше не повториться. Он больше не будет привязываться. Не будет ничего ждать. Никогда не позволит кому-то стать чем-то важным. Потому что это всегда заканчивается одинаково. Стив прошел мимо него, рассказывая, как прошел его день, про какие-то новые увлечения его тупых детей и как его достали на работе. Повесил куртку и шарф на третий крючок от двери. Билли не нужно было смотреть, чтобы это знать — Харрингтон всегда делал именно так. Поставил пакет около прикроватной тумбочки с характерным шорохом. Снял обувь и переобул домашние тапочки — они зашуршали по больничному полу в сторону ванной. Через время он вышел оттуда в своей красной клетчатой пижаме и присел на стул около кровати. Начал расспрашивать его о самочувствии и проведенных без него днях, зная, что ответа не получит. Достал что-то из сумки и замолчал. Только тогда Билли позволил себе приоткрыть глаза. Он медленно провел взглядом по фигуре Стива. Тот сидел, уткнувшись в какой-то очередной журнал, пробегаясь по строчкам бессмысленных статей. Прошелся по расслабленным плечам, по бледным предплечьям с россыпью родинок, длинных ногах — одна была закинута на другую и мерно покачивалась. Заострил внимание на больших ладонях. Его пальцы были расслабленными и теплыми. Билли это хорошо помнил. Память подкинула ему обрывок воспоминания. Чужое горячее дыхание у самого уха. Хриплый голос, нашёптывающий самые грязные вещи, которые только могли вырваться из его рта. Грубая кожа заднего сиденья. Тихий смех. Стойкий запах алкоголя, витающий в воздухе. И теплая рука, которая легла на бедро, и сжимающая его совсем иначе. Не как сейчас. В тех прикосновениях не было осторожности. Не было этого бесячего «я боюсь тебя сломать». В них было только честность и животное желание. Он резко отвел взгляд, словно обжегшись. Это было идиотизмом. Стив этого не помнил — для это ничего не значило. Одна из миллиона ошибок. А Билли… Он просто не имел права делать из этого сто-то большее. Поэтому просто закрыл глаза. Это все было глупо. Слишком опасно и знакомо. Но впервые за долгое время, засыпая, он подумал не о монстрах, о боли или пустоте. А о том, что когда он утром проснется Стив, скорее всего все еще будет здесь. Как всегда — рядом. И эта мысль оказалась страшнее любых ночных кошмаров.
