Игра в любовь

      Остаток дня Рита работа на автомате, пытаясь отвлечься. Стёпа звонил. Дважды. Но отвечать она не стала. Не хватало ещё с ним отношения выяснять.       Сам Данилов тем временем готовился к вечернему романтику, пока его экстренно не дернули на службу. Пришлось бросить все приготовления и сорваться в контору. Хотел предупредить Риту, но она трубку так и не взяла. Значения этому он не предал — все-таки она на работе.       Быстро, почти на бегу, он разобрался с делами в офисе. Документы, подписи, короткий разговор с начальством. И уже спешил домой, предвкушая вечер. Телефон настойчиво завибрировал в кармане джинсов, когда он уже заходил в подъезд.       «Черт, опять Холодов», — промелькнуло в голове Стёпы.        Данилов не любил бумажную волокиту, часто выполнял её поверхностно, за что и получал нагоняи. Возмущения Андрея по поводу криво написанного отчета он слушал в пол уха. Мысленно был уже в постели с Власовой где-то далеко. Он поднялся на нужный этаж, вставил ключ в замочную скважину.       «Странно, дверь открыта», — подумал он, — «Неужели Рита уже пришла?»       Распахнул дверь и осторожно вошел в квартиру. Тишина.       — Андрюх, давай завтра, а? — произнес он, не оборачиваясь, всё ещё в плену своих мыслей. — Ну я уже дома. Понял я, переделаю отчет. Всё, давай пока.       Стёпа сбросил вызов, пока друг снова не начал возмущаться, и прошел дальше в прихожую, снимая обувь. Он уже собирался пройти в комнату, когда его внимание привлекло движение — тень на стене.       И вдруг резкий удар чем-то увесистым в область шеи.       Удар не был сильным, но ощущения после себя оставил неприятные. Будто кто-то ткнул его тупым предметом, вызвав легкое головокружение. Он быстро обернулся, инстинктивно прикрывая шею рукой.       Перед ним стояла женщина в годах со скалкой в руках и смотрела на него со страхом и поразительной смелостью, граничащей с безрассудством.       Стёпа замер, пытаясь осмыслить происходящее. Вглядываясь в её черты, он невольно подметил нечто знакомое — ту самую упрямую линию скул, тот же резкий, чуть прищуренный взгляд, какой он видел у Риты каждый раз, когда она спорила с ним по поводу очередного рискованного плана.       — Кто вы такой?! Я сейчас милицию вызову! — прокричала женщина и снова попыталась ударить Данилова скалкой, но тот успел среагировать и забрать «орудие» у неё из рук.        — Так, давайте-ка успокоимся, — он старался говорить невозмутимо, насколько позволяла ситуация, но страх на лице женщины усилился, когда она вдруг осталась совершенно безоружна. Её плечи опустились, а взгляд стал более растерянным. — Полиция уже здесь.       Стёпа потянулся в карман, достал удостоверение и раскрыл корочку перед её лицом.       — Капитан Данилов. Федеральная Экспертная служба.       Женщина моргнула, её взгляд скользнул по удостоверению, потом снова вернулся к лицу Стёпы. В её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с недоверием.       — ФЭС? — прошептала она, опуская руку, которая ещё недавно сжимала скалку. — Что-то с Ритой? Где моя дочь?       Стёпа выдохнул. Наконец, к нему пришло осознание происходящего. Он опустил руку с удостоверением.       — Так, вы мама Риты?        Женщина прижала руку к груди, словно пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце.       — Да, Нина Алексеевна Власова. Где Рита? — её голос снова начал дрожать, и в этом дрожании было столько не высказанного, столько лет тревоги за единственного ребёнка, что Стёпа невольно сжал пальцы в кулак, чтобы не выдать собственного волнения.       — Нина Алексеевна, вы не волнуйтесь. Рита на работе, у неё всё хорошо. Я её… коллега.       Сомнения в его голосе Власова-старшая уловила моментально, но виду не подала. Её страх быстро испарился, сменившись тем самым холодным, оценивающим взглядом, который, видимо, был семейной чертой: она начала осматривать капитана, словно сканируя каждую деталь — от слегка помятого воротника рубашки до едва заметного шрама на запястье.       — Давайте я сейчас ей позвоню? — предложил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.       — Нет, — отрезала Нина Алексеевна, и в этом коротком слове прозвучала такая твёрдость, что спорить не хотелось. — С дочерью я поговорю сама. Вы можете идти.       Стёпа смутился, ощутив себя мальчишкой, которого выставили за дверь за какую-то мелкую провинность.       — Боюсь, не получится. Мне нужно дождаться вашу дочь.       Власова-старшая цокнула языком — этот звук прозвучал неожиданно буднично на фоне только что бушевавших эмоций. И тут Стёпа снова поразился их сходству: точно так же Рита выражала своё недовольство, когда считала, что кто-то лезет не в своё дело.       — Проходите на кухню, — холодно и снисходительно произнесла женщина, развернувшись и направившись вглубь квартиры, словно заранее знала, что иного выбора у него всё равно нет.

***

      Неожиданный звонок матери заставил Риту нервничать — этот резкий, требовательный тон, будто время не шло, будто ей снова семнадцать и она опять в чём-то виновата. А её возмущения, которые последовали после, стали последней каплей, переполнившей и без того натянутую до предела чашу терпения.       На самом деле Власова сохраняла поразительное спокойствие, учитывая, что за сегодняшний день проблемы сыпались на неё одна за другой. И хотя внутри все бурлило и разрывалось на части, внешне она оставалась невозмутима.       После тяжёлого разговора с мамой последовала череда смс от Данилова. Рита машинально скользнула взглядом по экрану телефона, и строчки будто сами сложились в короткую, но невыносимо ёмкую хронику дня:       «Я с твоей мамой познакомился».       «Ничего не сказал ей про наш брак».       «Кажется, она не в восторге от того, что я здесь».       Рита читала сообщения, но отвечать не собиралась. У неё не было на это сил — ни моральных, ни физических. Она просто сидела в своём кабинете, уставившись в одну точку, и представляла, какое безумие ждёт её вечером. В воображении всё сливалось в один сплошной, тягучий кошмар: мамины укоризненные взгляды, неловкие паузы, слова, которые придётся подбирать с особой осторожностью, чтобы не поджечь и без того тлеющий фитиль.       К её сожалению, рабочий день пролетел незаметно — эта злая ирония судьбы, когда минуты, наполненные тревогой и ожиданием, тянутся бесконечно, а часы, забитые делами, исчезают, словно их и не было. На душе было по‑прежнему тяжело: из‑за утреннего разговора с Мишей, чьи слова до сих пор звенели в ушах, царапая изнутри; из‑за предстоящих разборок с матерью, которые обещали быть не просто неприятными, а по-настоящему болезненными.       Их отношения испортились после развода. Мама всегда считала, что дети должны расти в полной семье, что бы ни происходило между мужчиной и женщиной: в первую очередь они — родители, и эта роль должна перевешивать любые личные обиды и разочарования.        Поэтому, когда Рита объявила о своём намерении развестись, Нина Алексеевна не одобрила. И, как назло, заняла сторону Вадима — не потому, что искренне верила в его правоту, а потому, что в её картине мира развод был поражением, а поражение дочери она переживала как собственное. И теперь каждый разговор с мамой превращался в поле боя, где любое слово могло стать поводом для новой ссоры.       В квартиру Власова вошла молча, опустив голову, будто надеялась проскользнуть незамеченной — глупая, детская надежда, которая рассыпалась в ту же секунду, как она переступила порог. Мать уже стояла в коридоре, уперев взгляд в дверной проём, словно караулила её все эти часы, не позволяя себе ни присесть, ни отвлечься на что‑то ещё. Их глаза встретились — и в этом столкновении не было ни тепла, ни облегчения, только холодная, звенящая настороженность.       Никто не начинал разговор первым. Им как будто и правда нравилось испытывать друг друга на прочность, тянуть эту паузу до тех пор, пока она не становилась физически ощутимой.       Стёпа решился выйти в коридор, неловко замер на стыке прихожей и кухни, не зная, куда деть руки. Оглядев женщин, он понял: вечер томным точно не будет.       — Рита, привет, — растерянно произнёс он, голос прозвучал непривычно тихо, почти робко. — Мне, наверное, лучше уйти, да? Вам надо поговорить.       — Нет, — отрезала Рита, чуть резче, чем хотела, но тут же взяла себя в руки, не позволив дрожи пробраться в слова. — Оставайся. Думаю, разговор будет быстрым.       Нина Алексеевна молчала, но по одному её взгляду Рита поняла — она уже знает. В этом молчании было больше обвинений, чем в любых криках: в нём читались укор, обида, горькое осознание того, что её исключили из самого важного.       — Если не позвала меня на свадьбу, могла хотя бы просто сказать, что выходишь замуж, — голос Нины Алексеевны прозвучал ровно, без надрыва, и от этой сдержанности он казался ещё страшнее. — Хотя о чём это я? Мать для тебя всегда была пустым местом.       Рита вздрогнула, словно от пощёчины. Эти слова ударили не столько смыслом, сколько той абсолютной уверенностью, с которой они были сказаны. Она открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли где‑то в горле, превратившись в горький комок.       Стёпа переступил с ноги на ногу, чувствуя себя лишним в этом чужом, болезненном диалоге, и всё же не решался уйти. Он видел, как побледнела Рита, как в её глазах мелькнуло что‑то похожее на отчаяние, и понимал: сейчас любое движение, любое слово могут стать искрой, от которой вспыхнет пламя.       — Мам, — наконец выдохнула Рита, и в этом единственном слове уместилось столько всего: и усталость, и желание всё объяснить, и страх, что любые объяснения будут восприняты как оправдания. — Давай не будем начинать с этого, ладно? Где Глеб?       Но Нина Алексеевна лишь чуть приподняла бровь, и этого едва заметного движения хватило, чтобы Рита поняла: спокойно поговорить не получится.       — У отца, — бросила Нина Алексеевна, отворачиваясь к окну, будто вид за стеклом интересовал её куда больше, чем дочь. — Ему, в отличие от матери, не всё равно на единственного ребёнка.       Рита стиснула зубы, чтобы не сорваться. Каждое слово матери било точно в незажившую рану, вскрывая то, что она так старалась спрятать даже от самой себя.       — Почему ты мне не сказала, что повезешь Глеба к Вадиму?       — Почему ты мне не сказала, что твоя командировка — это медовый месяц? — Нина Алексеевна резко развернулась, и в её взгляде вспыхнуло то самое пламя, которое до сих пор тлело под слоем ледяной сдержанности. — Ты ведь знала, что я буду сидеть с Глебом. Знала, что я всё брошу, чтобы помочь. А вместо этого ты просто написала: «Мам, срочная командировка, выручи». И я поверила. Как всегда поверила.       Власова твёрдо стояла на ногах, но внутри всё горело. Как же ей хотелось сейчас закричать от безысходности, швырнуть в стену что-нибудь тяжёлое, чтобы хоть на секунду заглушить этот бесконечный гул. Если бы мама только знала, сколько всего сейчас происходит в жизни Риты, говорила бы она так же? Знала бы, как тяжело далось это решение, как долго она взвешивала каждое «за» и «против», как боялась именно этой реакции — холодной, осуждающей, не оставляющей места для понимания? Но разве можно было рассказать об этом в коротком сообщении? Разве она имеет право нарушить приказ?       — Ты вообще собиралась мне сообщить? — голос Нины Алексеевны стал тише, но от этого прозвучал ещё страшнее, будто она наконец позволила себе показать ту самую боль, которую так старательно прятала за упрёками. — Или я должна была узнать всё сама из свидетельства о браке? А Вадим? Он имеет право знать!       — Все свои права Вадим потерял после развода, — Рита произнесла это жёстко, почти грубо, но в глубине души сама не верила в эти слова. Она знала, что как отец Вадим никуда не исчезнет, не растворится в прошлом, как бы ей ни хотелось иного.       — Он отец Глеба! — Нина Алексеевна шагнула вперёд, и в этом движении было столько решимости, что Рита невольно попятилась. — Он обязан знать, с кем будет жить его сын. Ты не можешь принимать такие решения в одиночку, не посоветовавшись с ним. Это не только твоя жизнь, Рита. Это жизнь твоего ребёнка!       Стёпа, всё это время стоявший в стороне, словно тень, не вмешивался. Он видел, как Рита сжимает и разжимает кулаки, как на её виске бьётся тонкая жилка, выдавая напряжение, с которым она сдерживала слёзы. Ему хотелось подойти, положить руку ей на плечо, дать понять, что он здесь, что он на её стороне.       — Я не собираюсь решать судьбу Глеба в коридоре, — голос Риты прозвучал неожиданно твёрдо, будто она вдруг нашла точку опоры посреди этого водоворота эмоций. — И я не собираюсь оправдываться за то, что вышла замуж. Да, я не сказала. Да, я поступила так, как посчитала нужным. Но это не значит, что я не думала о Глебе. Не значит, что мне всё равно.       Нина Алексеевна замерла, в её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность — словно она не знала, как реагировать на эту внезапную твёрдость дочери, на эту непривычную уверенность, которая раньше всегда уступала место сомнениям и оправданиям.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — прошептала она наконец, и в этом шёпоте не было уже ни гнева, ни упрёка, только тихая, выматывающая тревога, которая годами жила в её сердце. — Ты ломаешь привычный мир Глеба.       — Я всё понимаю. И я всегда думаю о сыне. — Рита покачала головой, и на этот раз в её голосе не было ни злости, ни обиды, только усталость, глубокая и всепоглощающая, — Странно, что ты обо мне не думаешь.       Нина Алексеевна вздрогнула, будто впервые услышала не оправдания, а настоящую, живую боль дочери — ту, что пряталась за твёрдой спиной, за упрямым взглядом, за всеми этими «я справлюсь», которые она повторяла столько лет.       Она приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но не нашла слов. Вместо упрёка вдруг пришла растерянность. Рита не отводила взгляда. В ней больше не было желания кричать или защищаться. Она просто стояла, вглядываясь в глаза матери. И в этой тишине, в этом странном, болезненном равновесии, вдруг проступило что-то новое — не примирение, нет, ещё слишком рано для этого, но хотя бы возможность услышать друг друга.       Стёпа, до сих пор стоявший в стороне, словно тень, наконец сделал осторожный шаг вперёд — не к Рите, не к Нине Алексеевне, а как будто в эту самую тишину, чтобы не разрушить её, а просто стать её частью. Он не произнёс ни слова, но в этом движении было столько молчаливой поддержки, что Рита на мгновение прикрыла глаза, словно черпая из него силы.       — Ты думаешь только о том, как всё выглядит со стороны, — тихо, почти шёпотом, продолжила Рита, уже не с вызовом, а с той откровенностью, на которую хватает сил только тогда, когда больше нечего терять. — И никогда не думаешь обо мне и моих чувствах.       Нина Алексеевна медленно опустила плечи, будто с них свалился тяжёлый груз, который она носила так долго, что уже не чувствовала его веса.       — Хорошего вечера, — спокойно произнесла мать и, выложив ключи на комод, вышла за дверь.        Плечи Риты опустились, и она едва не потеряла равновесие. Ноги вдруг стали ватными, будто вся сила, которую она собирала по крупицам, чтобы выдержать этот разговор, разом ушла, оставив после себя только пустоту.       Стёпа всё ещё стоял неподвижно, не решаясь подойти. Он даже представить не мог, что у Риты такие отношения с матерью — такие острые, такие беспощадные. Ему хотелось сделать хоть что-то: обнять, сказать, что всё будет хорошо, что он рядом. Но он боялся спугнуть эту хрупкую тишину, боялся, что любое движение, любой звук только усилят боль.       — Почему ты не сказала, что брак фиктивный? — решился спросить он наконец, осторожно, будто ступал по тонкому льду, боясь провалиться.       Рита чуть усмехнулась, но в этой усмешке не было ни веселья, ни облегчения — только горькая усталость.       — Она бы и слушать не стала, — просто ответила Рита, не глядя на него. — Для неё есть только чёрное и белое. А пытаться объяснить, что это формальность, что это нужно для дела… — она покачала головой. — Она бы не поверила. Решила бы, что я опять что-то скрываю, опять иду против её воли.       Она наконец подняла глаза на Стёпу, и в этом взгляде было столько боли и смирения, что у него сжалось сердце.       — Знаешь, иногда проще вообще ничего не объяснять, чем снова и снова доказывать, что ты не чудовище.       Он шагнул к ней, уже не осторожно, а решительно, и обнял, крепко, но бережно, словно боялся сломать. Рита на мгновение замерла, будто не зная, как реагировать, а потом уткнулась лбом ему в плечо, позволяя себе на секунду перестать быть сильной.       — Прости, что тебе пришлось это слушать, — прошептала она, голос дрогнул, но она не дала слезам пролиться.       — Тебе не за что извиняться, — тихо сказал он, поглаживая её по спине, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из её тела.        В квартире было тихо. Где-то вдалеке гудел лифт, в соседней комнате тикали часы, отсчитывая секунды.       Рита с детства ненавидела ложь. Отчасти из‑за этого она и пошла в органы — ради торжества справедливости, ради того, чтобы мир хоть немного соответствовал её внутреннему мерилу правды. Она ненавидела, когда лгут ей, и ещё сильнее ненавидела лгать сама. Но сейчас, стоя в объятиях Данилова, она чувствовала, что лжёт ему, лжёт себе, лжёт всем вокруг. И эта ложь разъедала её изнутри.       Вдруг вспомнился утренний разговор с Мишей, его глаза, полные обиды, и Рита возненавидела себя ещё сильнее. Она так запуталась. Этот брак с Даниловым с самого начала был ошибкой — она просто позволила себе слабость рядом с ним, позволила чувствам взять верх над разумом, а теперь вынуждена была разбираться с последствиями.       И если с потерей Миши она сможет смириться, если с мамой рано или поздно сумеет помириться, то себя она уже точно не простит. Это липкое, противное чувство вины, настойчиво поселившееся в сердце, не давало ей покоя, тянуло вниз, не позволяя даже на минуту поверить, что она всё делает правильно.       Рите очень хотелось и дальше стоять в его объятиях, вдыхать знакомый запах, чувствовать, как его руки держат её, не давая рассыпаться на части. Хотелось просто позволить себе эту минуту слабости, эту иллюзию безопасности. Но она понимала, что после всего, что натворила, просто не имеет права на это счастье.       Сейчас ей нужно думать о Глебе. О том, как объяснить всё это бывшему мужу и не потерять сына. Вот что важно. А её чувства к Стёпе… их нет. «Чувств нет», — пыталась убедить себя в этом Рита, но при этом продолжала стоять в его объятиях, цепляясь за них, как за последнюю опору в мире, который вдруг стал слишком зыбким.       Стёпа чуть крепче прижал её к себе, будто чувствовал, как внутри неё идёт эта беспощадная борьба. Он ничего не спрашивал, не торопил, просто был рядом — молчаливый, надёжный, такой, каким она хотела бы видеть человека, на которого можно опереться. И от этого становилось ещё больнее, потому что она знала: она не имеет права опираться на него. Не сейчас. Может, вообще никогда.       Наконец Рита чуть отстранилась, не резко, а осторожно, словно боялась, что если сделает это слишком быстро, то снова сломается. Она подняла на него глаза, пытаясь вложить в этот взгляд всю ту честность, которой ей так не хватало в последний месяц.       — Мне нужно как-то объяснить всё Вадиму, — сказала она тихо, но твёрдо, словно произнося эти слова, возвращала себе хоть каплю контроля над собственной жизнью. — Объяснить всё Глебу. Нужно как-то объяснить им про… про нас.       Стёпа кивнул, не отпуская её взгляда, будто пытался прочесть в нём то, что она не решалась произнести вслух. Они ведь так ни разу нормально и не поговорили о том, что между ними происходит — только и делают, что ведут эту игру, испытывают друг друга на прочность. А потом оба задаются вопросом: «Что происходит?».       — Про нас… — повторил он осторожно. — А разве есть «мы»? Когда я спросил тебя, почему ты не сказала маме про фиктивный брак, я надеялся услышать, что ты больше не считаешь его фиктивным.       Рита на секунду закрыла глаза. Ей хотелось просто стереть этот разговор, отмотать время назад, туда, где всё было проще: приказ, задание, чёткие границы. Но границы давно размылись, и теперь она стояла посреди этого хаоса.       — Стёпа, давай не сейчас… — выдохнула она, — Ты же сам всё понимаешь. Этот брак был заключён по приказу. Он по умолчанию не может быть настоящим.       — А наши чувства? — он запнулся, но всё же договорил, будто боялся, что если не скажет сейчас, то уже никогда не решится. — Ты же любишь… — он осёкся, резко, будто прикусил язык, и в этой неловкой паузе повисло что‑то хрупкое, почти болезненное. — Ты же чувствуешь ко мне что‑то. И я тоже. Это уже давно не просто работа.       Рита вздрогнула. Слово «любишь» повисло между ними, тяжёлое и неуместное. Она хотела бы сказать «да», хотела бы позволить себе эту правду, но не могла.       — Не надо, Стёп, — прошептала она, отводя взгляд, потому что смотреть ему в глаза и лгать было невыносимо.— Не надо вешать на это ярлыки. Да, между нами что‑то есть. Но это не повод забывать, зачем мы всё это начали. Сейчас не время терять голову.       Он чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, что пряталось между ними. В его взгляде не было упрёка, только тихая, упрямая надежда, которая не хотела сдаваться.       — Я не прошу тебя сейчас принимать решения, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась стальная выдержка, словно он специально сдерживал себя, чтобы не спугнуть. — Я просто хочу, чтобы ты не пряталась от этого. От нас. Даже если «нас» не должно быть. Даже если это неправильно.       Рита закусила губу, чувствуя, как внутри снова поднимается волна вины. Она не имела права давать ему эту надежду. Не имела права позволять ему верить, что из этого может что‑то получиться. Но и оттолкнуть его прямо сейчас, когда она только что едва не рассыпалась на части, она тоже не могла.       — Прости, — снова прошептала она, и на этот раз в этом слове не было просьбы о прощении за то, что ему пришлось услышать. Это было извинение за всё остальное: за неопределённость, за её собственную растерянность, за то, что она не могла дать ему ни ясности, ни уверенности. — Мне сейчас просто нужно разобраться с Глебом. С Вадимом.       Стёпа медленно кивнул, будто принимая не только её слова, но и ту границу, которую она сейчас провела. Он не стал спорить, не стал давить. Просто шагнул чуть в сторону, давая ей пространство, но не уходя далеко — так, чтобы она знала: он здесь.       — Ладно, — тихо сказал он, пытаясь подавить обиду. — Разбирайся. Сегодня я посплю на кухне.