Дар фьорда

Дом Эрика Каменной Спины Седьмой месяц Живот рос, и вместе с ним росла смелость Асгера. Сначала это было незаметно — так, мелочи. Попросил Эрика принести воды, хотя раньше молча таскал сам. Сказал: «Это мясо жесткое, не хочу». Эрик удивленно поднял бровь, но ничего не ответил. Просто взял мясо и ушел. Вернулся через час с другим — мягким, парным, только что от молодого барашка. А потом пошло-поехало. — Эрик, — Асгер сидел у очага, вытянув опухшие ноги, и смотрел на альфу в упор. — Спину разотри. Поясницу ломит. Эрик отложил нож, подошел, сел сзади. Положил руки на поясницу, начал мять — осторожно, как Хильда учила. — Ниже, — сказал Асгер. — Вот тут. Сильнее. Аккуратнее только, не перестарайся. Эрик промолчал. Делал, как велено. — Эрик, я хочу рыбы. — Ты вчера хотел рыбы. — Вчера хотел одну. Сегодня хочу другую. Вяленую. И моченой ягоды. И хлеба. Эрик вздохнул, встал, пошел. Принес. Поставил перед Асгером. Сел рядом. Молчал. — Эрик, принеси воды. Холодной. Не этой — вчерашней. Сходи к ручью. — Чем она не угодила? — Не знаю. Просто хочу из ручья. Эрик пошел к ручью. Один раз он не выдержал. Вернулся с водой, поставил ведро, глянул на Асгера тяжело: — Ты чего творишь, Плакса? Я альфа, ярл меня уважает, воины боятся, а ты мной как мальчишкой помыкаешь. Асгер посмотрел на него спокойно. Положил руку на огромный живот. — Хочешь, я сам схожу? К ручью? С этим грузом? Ночью? Эрик смотрел на него долго. Потом махнул рукой. — Сиди уж, — буркнул. — Сам схожу. И больше не спорил. Но и не всегда слушался. Когда Асгер в середине ночи захотел соленой трески, а трески в доме не было, Эрик только глянул на него из темноты: — Спи. Утром схожу к рыбакам. — Я сейчас хочу. — Сейчас ночь, все спят. Потерпишь. И не пошел. Асгер хотел обидеться, но почему-то не смог. В этом отказе было что-то... правильное. Эрик не стал тряпкой. Оставался собой — упрямым, своенравным. Утром треска была. Эрик принес с рассветом, молча положил у очага и ушел по делам. — На восьмом месяце случилась ссора. Асгер капризничал весь день. То вода не та, то мясо не то, то массаж не так, то шкуры колются. Эрик терпел, терпел, а потом не выдержал. — Хватит! — рявкнул он так, что Асгер вздрогнул. — Ты целый день ноешь! Я альфа, а не прислуга! Я тебя кормлю, грею, берегу, а ты... ты... Он не договорил. Махнул рукой, схватил плащ и ушел в ночь, хлопнув дверью. Асгер остался один. Сначала он замер от неожиданности. Потом почувствовал, как к горлу подступает ком. Потом — как слезы текут по щекам. Он плакал долго. Не громко, тихо, уткнувшись в шкуры. Плакал от обиды, от усталости, от страха, от того, что Эрик ушел, что он один, что живот огромный и страшно, что он сам не знает, почему капризничает, просто... просто тяжело. Очень тяжело. Он не слышал, как вернулся Эрик. Просто вдруг огромные руки обхватили его, прижали к себе, знакомый голос забормотал в волосы: — Тсс-тсс-тсс... не плачь, маленький. Я здесь. Я клянусь богами, я дурак. Не ушел, вернулся. Не плачь. Асгер развернулся, уткнулся ему в грудь и зарыдал в голос. — Ты... ты ушел... — всхлипывал он. — Ты меня бросил... я один... я боюсь... — Не бросил, — Эрик гладил его по спине, по голове, по щекам, вытирал слезы. — Не брошу. Никогда. Просто устал. Прости меня, Плакса. — И я устал, — шептал Асгер. — Я так устал... живот тяжелый... спина болит... страшно... а ты ушел... — Не уйду больше, — Эрик прижимал его к себе. — Никогда. Клянусь Тором. Они сидели так долго. Эрик баюкал его, как ребенка, целовал мокрые щеки, гладил живот. — Хочешь, сделаю что-нибудь хорошее? — спросил он тихо. — Что? — Помнишь, тебе нравилось тогда? Когда я... ну, сзади... Асгер замер. Потом покраснел до корней волос. — Ты... хочешь? — Тебя хочу, — Эрик смотрел серьезно. — Успокоить. Порадовать. Чтобы ты знал: ты мой, я твой, и никуда я не денусь. Асгер шмыгнул носом. — А если ребенок? — Осторожно. Я теперь умею. Асгер подумал. Потом кивнул. — Хочу. — Эрик уложил его на шкуры осторожно, подложил подушки под спину, под бока, чтобы удобно было. Сам лег сзади, обнял, поцеловал в плечо. — Не бойся, — шепнул он. — Если что не так — скажи. — Хорошо. Эрик целовал его спину — медленно, долго, каждый позвонок. Спускался ниже, к пояснице, к ягодицам. Асгер вздрагивал, но не от страха — от непривычной нежности. — Расслабься, — шептал Эрик. — Я тебя... ты мой. Он раздвинул ягодицы руками и поцеловал прямо в середину. Асгер выдохнул со стоном — длинным, тягучим: — О-о-о-о... Э-э-рик... Эрик водил языком медленно, нажимая то сильнее, то слабее, обводя кругами, проникая внутрь. Асгер вцепился в шкуры, раздвигая ноги шире, подаваясь назад, навстречу. — Да... — стонал он. — Да... вот так... о-о-о... Эрик... Эрик мычал довольно, чувствуя, как Асгер тает под его языком. Он гладил его бедра, живот, грудь, не переставая ласкать ртом. — Сильнее... — просипел Асгер. — Пожалуйста... еще... Эрик нажал языком сильнее, проник глубже, и Асгер закричал — громко, не сдерживаясь, выгибаясь дугой. — Да! Да! О-о-о, боги... Эрик! Он кончил от этого — просто от языка, от ласки, от того, как Эрик его любил. Долго, сладко, сотрясаясь всем телом, заливая шкуры под собой. Эрик поднялся, обнял его со спины, прижал к себе, целуя в шею, в плечо, в ухо. — Хороший мой, — шептал он. — Сладкий мой. Плакса моя. Асгер тяжело дышал, чувствуя, как по телу разливается тепло, как уходит напряжение, как слезы текут по щекам — уже не от боли, от счастья. — Ты... ты как узнал? — прошептал он. — Что? — Что так можно? — Ты сам показал, — Эрик улыбнулся в его плечо. — Когда стонал тогда. Я запомнил. — Глупый, — Асгер всхлипнул. — Мой глупый альфа. — Твой, — согласился Эрик. — Весь твой. Они лежали, обнявшись, и Асгер чувствовал, как обида уходит, как страх отступает, как внутри разливается покой. — Эрик, — позвал он тихо. — М? — Я тебя... сильно. — Знаю. — И ты меня? — И я тебя. — Сильно? — Сильнее, чем море. Асгер улыбнулся в темноте и закрыл глаза. — Три недели спустя. Роды. Асгер проснулся от резкой боли внизу живота. Сначала подумал — опять ложные схватки, Хильда говорила, бывают. Но боль нарастала, становилась сильнее, и он понял — началось. — Эрик, — позвал он тихо, трогая альфу за плечо. — Эрик, просыпайся. Эрик вскочил мгновенно, как от удара. Спросонья глаза бешеные, волосы дыбом. — Что? Где? Кто? — Началось, — Асгер скривился от новой схватки. — Роды. Эрик замер на мгновение. А потом начался хаос. — Роды?! Сейчас?! — он заметался по дому, натыкаясь на лавки, роняя вещи. — Где Хильда? Что нести? Вода! Надо воды! И тряпки! И... и... я не знаю! — Эрик! — Асгер перекрыл болью крик. — Остановись. Эрик замер посреди комнаты, тяжело дыша. — Сядь, — скомандовал Асгер. — Чего? — Сядь, я сказал. И слушай. Эрик сел. Как ребенок. Послушно. — Сначала зажги свет. Все факелы. Чтобы светло было. Потом сходи за Хильдой. Разбуди ее, приведи сюда. Потом принеси воды. Много воды. Горячей и холодной. Потом найди тряпки — чистые, в сундуке у стены лежат. Понял? — Понял, — кивнул Эрик. — И не ори. Ты пугаешь ребенка. Эрик выдохнул. Кивнул еще раз. И пошел делать. Асгер смотрел ему вслед и — сквозь боль — усмехался. Командовать этим огромным альфой было почти приятно. — Хильда пришла быстро. Осмотрела, пощупала живот, покачала головой. — Крупный, — сказала она. — Идет неправильно. Если так пойдет дальше — потеряем или омегу, или дитя. Или обоих. Асгер слышал это сквозь боль. Сжимал руку Эрика, который сидел рядом, белый как снег. — Ребенка спасай, — сказал Асгер. — Я потом еще рожу. — Нет! — рявкнул Эрик так, что Хильда вздрогнула. — Обоих! Я сказал — обоих! — Эрик, слушай... — Нет! Ты меня слышишь, Плакса?! Ты меня слышишь?! Я не отдам тебя! Никому! Даже смерти! Он схватил его лицо в свои огромные ладони, прижался лбом ко лбу. — Смотри на меня, — сказал он тихо, страшно. — Только на меня. Дыши со мной. Давай. Вдох. Выдох. Еще. Ты справишься. Ты сильный. Ты мой. Я рядом. Асгер смотрел в эти ледяные глаза и чувствовал, как страх отпускает. Эрик рядом. Эрик не даст умереть. — Давай, Плакса! — орал Эрик, когда Хильда командовала тужиться. — Тужься! Еще! Я здесь! Я держу! Асгер тужился. Орал. Плакал. Впивался ногтями в руку Эрика, оставляя кровавые полосы. — Еще! — орал Эрик. — Еще немного! Я вижу голову! Давай! Последний рывок — и вдруг стало легко. Пусто. И тихо. А потом — крик. Тонкий, пронзительный, злой. — Девочка, — сказала Хильда, поднимая красного, орущего младенца. — Здоровая. Кричит как резаная. Эрик смотрел на дочь, на Асгера, на свои руки — и вдруг по его щекам потекли слезы. — Ты... ты живой, — прошептал он. — Вы обе живые. Асгер улыбнулся сквозь слезы. Обессиленный, мокрый, дрожащий — но живой. — Каменная Спина плачет? — прошептал он. — Молчи, Плакса, — всхлипнул Эрик. — Я... я первый раз... я испугался... — Иди сюда, — Асгер потянул его за руку. — Ложись рядом. Эрик лег. Осторожно, боясь сделать больно, прижал к себе Асгера. Хильда положила малышку между ними — маленькую, сморщенную, еще не открывающую глаз. — Дочь, — сказал Эрик, глядя на нее. — Моя дочь. — Наша, — поправил Асгер. — Наша дочь. — Наша, — согласился Эрик. Они лежали втроем. Мокрые. Уставшие. Счастливые. — Как назовем? — спросил Асгер. — Ты рожал — ты и называй. — Пусть будет... Солнце. Потому что родилась, когда уже светало. Эрик молчал долго. Потом сказал: — Солнце. Хорошо. Маленькое солнце. Он протянул палец, осторожно коснулся щеки дочери. Малышка дернулась, сморщилась, но не заплакала. — Дочь, — повторил Эрик. — Моя дочь. Наша дочь. Асгер смотрел на них — на этого огромного, грубого альфу, который смотрит на крошечную девочку с таким благоговением, словно на чудо, — и чувствовал, как сердце разрывается от счастья. — Эрик, — позвал он. — М? — Я тебя... — Знаю, — Эрик наклонился, поцеловал его в губы — долго, нежно. — И я тебя. — Прошло несколько дней. Асгер сидел у очага, кормил Солнце. Малышка чмокала, сопела, прижималась к груди. В доме было тепло, пахло травами и молоком. Дверь скрипнула. Вошел Эрик — с рыбалки, мокрый от снега, уставший. Он скинул плащ, подошел сзади, обнял за талию. Уткнулся носом в макушку. Задышал. Долго, глубоко, как всегда. — Устал? — спросил Асгер. — Нет. Радуюсь. — Чему? — Что вы есть. Ты и она. Мой дом. Асгер улыбнулся, откидываясь на него. — Тепло? — Тепло. — Любишь? — Люблю. — И я. За стеной выл северный ветер. Сыпал снегом в щели, завывал в трубе, пытался пробраться внутрь. Но здесь, в медвежьих шкурах, у жаркого очага, было тепло. Дочь спала. Альфа обнимал. Омега улыбался. Это был его дом. Его семья. Его жизнь. И он никуда не собирался уходить. --- Конец пятой главы.