Дар фьорда

Дом Эрика Каменной Спины Два месяца после родов Солнце росла. Асгер не уставал удивляться тому, как быстро меняется эта кроха — вчера только лежала и моргала, а сегодня уже пытается голову держать, смотрит осмысленно, тянет ручки к огню, к лицу Эрика, к его волосам. Эрик боялся ее первые две недели. Серьезно, по-настоящему боялся. Подходил к колыбели на цыпочках, заглядывал, как в пропасть, и шепотом спрашивал: — Она... она дышит? — Дышит, — улыбался Асгер. — Хочешь подержать? — Нет! — Эрик отшатывался. — Я сломаю. Я большой, она маленькая. — Ты топор держать не боишься? — Топор не сломается. — И она не сломается. Иди сюда. Асгер взял его за руку, усадил рядом, положил Солнце ему на колени, придерживая своими руками сверху. — Видишь? Держишь. Эрик сидел каменный, не дыша. Солнце смотрела на него своими небесно-голубыми глазами — точь-в-точь как у отца — и вдруг улыбнулась. Беззубо, криво, но улыбнулась. — Она... — Эрик замер. — Она улыбнулась? — Тебе, — Асгер улыбнулся. — Она тебя узнала. С этого дня Эрика будто подменили. Он мог часами сидеть у колыбели и просто смотреть, как дочь спит. Разговаривал с ней, когда думал, что Асгер не слышит: — Ты расти, маленькая. Я тебя научу всему. Топор, правда, рано еще... Но смотреть, как я рыбу ловлю, можно. И второго отца слушаться. Он у нас главный. Асгер подслушивал и улыбался в шкуры. — Сыновья Эрика пришли через месяц. Асгер увидел их издалека — два лохматых силуэта у входа, переминаются с ноги на ногу, не решаются войти. Открыл дверь сам. — Заходите, чего стоите? Старший — Бьорн, четырнадцать лет — шмыгнул носом, вошел. Младший — Эгиль, двенадцать — за ним, как хвостик. — Мы это... на сестру посмотреть, — буркнул Бьорн. — Смотрите. Асгер подвел их к колыбели. Солнце не спала — лежала, пускала пузыри, разглядывала потолок. — Маленькая, — сказал Бьорн. — Сопит, — добавил Эгиль. — Хотите подержать? Пацаны шарахнулись одновременно. — Не... она же сломается... — Не сломается. Садитесь. Асгер усадил их на лавку, сам сел рядом, осторожно переложил Солнце Бьорну на руки, придерживая. Старший замер, побелел, перестал дышать. — Дыши, — усмехнулся Асгер. — А то сам упадешь. — Я... она... легкая, — выдохнул Бьорн. — Тяжелая будет. Ты ей старший брат, будешь защищать. Бьорн посмотрел на сестру. Солнце смотрела на него — серьезно, изучающе. Потом вдруг схватила его палец и зажала в кулачке. — Ой, — сказал Бьорн. — Что? — встревожился Эгиль. — Держит. Сильно. — Дай я, — Эгиль протянул руку, осторожно тронул сестру за щеку. Солнце отпустила палец Бьорна и повернулась к младшему. — Тоже хочет, — засмеялся Асгер. Они сидели так долго — трое парней и крошечная девочка. Бьорн держал, Эгиль гладил по голове, Асгер рассказывал, как она ест, как спит, как плачет по ночам. Вечером, уходя, Бьорн вдруг спросил: — А можно мы еще придем? — Можно, — Асгер улыбнулся. — Когда хотите. — И... — Бьорн замялся. — Ты это... если что надо... мы поможем. С водой там или с дровами. Асгер смотрел на него и чувствовал, как в груди что-то щемит. — Спасибо, — сказал он. — Приходите завтра. Солнце будет рада. Пацаны ушли. Асгер закрыл дверь и улыбнулся. — Восстановление после родов шло медленно. Асгер быстро уставал, кружилась голова, иногда слабость накатывала так, что приходилось садиться прямо посреди дома. Эрик следил за ним как ястреб. — Лежи, — рявкал он, стоило Асгеру попытаться встать. — Хильда сказала — три недели отдыхать. Будешь отдыхать. — Эрик, я сам могу сходить за водой. — Я схожу. — Я хочу гулять. — Пойдем. Эрик подхватывал его на руки и нес на улицу. Сажал на завалинку, сам садился рядом, держал за руку. Чтобы все видели — этот омега под защитой. Чтобы никто не посмел косо посмотреть. Асгер сначала смущался, потом привык. Даже нравилось — чувствовать себя ценным, важным, любимым. Но была одна вещь, которая его тревожила. Тело. Он смотрел на себя в отражение воды и не узнавал. Живот, конечно, уменьшился, но кожа чуть обвисла, бока стали шире. А грудь... с грудью было странно. Визуально она почти не изменилась — ну, может, чуть полнее стала, чуть округлее. Но внутри... внутри было молоко. Асгер чувствовал, как наливается грудь, когда Солнце плачет, как подтекает, если долго не кормить. Это было непривычно, странно, немного пугающе. Однажды вечером, когда Солнце уснула, он сидел у очага и смотрел на себя. Трогал живот, бока, грудь. — Чего делаешь? — Эрик вошел тихо, сел рядом. — Ничего, — Асгер дернулся, прикрываясь руками. — Врешь. — Эрик придвинулся, взял его за запястья, отвел руки. Посмотрел на тело долгим взглядом. — На себя смотришь? — Да, — прошептал Асгер. — Я... я не такой, как раньше. — Какой? — Живот... и грудь... и вообще... Эрик молчал. Потом протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся его живота. Провел по коже, по складкам, по бокам. — Ты такой, — сказал он. — Мой. — Я толстый? — Нет. Ты тот, кто родил мою дочь. Ты красивый. Асгер всхлипнул. — Врешь. — Не вру. — Эрик наклонился, поцеловал его в живот. — Здесь была она. Моя кровь. Ты ее выносил. Ты ее родил. Ты ее кормишь. — Он поднялся выше, поцеловал грудь. — Здесь молоко. Для нее. Ты даешь ей жизнь. Каждый день. Каждую ночь. — Эрик... — Ты красивый, — повторил Эрик, глядя в глаза. — Самый красивый. Мой. Асгер расплакался — уже не от боли, от облегчения. — Глупый, — шептал он. — Глупый Плакса. — Мой глупый, — Эрик обнял его, прижал к себе. — Самый лучший. — Ночью, когда Солнце спала крепко, впервые за долгое время не просыпаясь, Эрик притянул Асгера к себе. — Соскучился, — сказал он хрипло. — Я тоже, — выдохнул Асгер. — Можно? — Можно. Эрик целовал его долго, жадно, будто голодный. В губы, в шею, в ключицы, в грудь. Асгер стонал, выгибаясь, вцепляясь в его плечи. — Хочу тебя, — шептал Эрик. — Сильно. Прямо сейчас. — Здесь? — На кухне. Асгер засмеялся. — С ума сошел? — Сошел. — Эрик подхватил его на руки, понес к столу. — Давно сошел. С того дня, как тебя увидел. Он уложил Асгера на стол — прямо на холодное дерево, среди мисок и плошек. Асгер ахнул от неожиданности. — Холодно... — Сейчас согрею. Эрик навис над ним, огромный, горячий, тяжело дышащий. Целовал, гладил, трогал — везде, сразу, не давая опомниться. — Раздвинь ноги, — попросил он. Асгер раздвинул. Эрик вошел пальцами — сразу два, проверяя, готов ли. — О-о-о... — выдохнул Асгер. — Да... — Мокрый уже, — Эрик усмехнулся. — Хочешь меня? — Хочу. — Как хочешь? — Сильно. Грубо. Прямо сейчас. Эрик зарычал — по-настоящему, по-звериному — и вошел. Асгер закричал. Громко, не сдерживаясь, запрокидывая голову. Эрик двигался жестко, быстро, глубоко, вбивая его в стол так, что посуда гремела и подпрыгивала. — Да! — орал Асгер. — Да! Еще! Сильнее! — Тихо, — рычал Эрик. — Солнце разбудишь. — Пусть... пусть знает... какой у нее отец... Эрик засмеялся, не останавливаясь. Наклонился, впился в губы поцелуем, заглушая крики. Он трахал его жестко, почти зверино, но при этом гладил по животу, по груди, по щекам, вытирал слезы, которые текли от переполнявших чувств. — Мой, — шептал он. — Мой. Весь мой. — Твой, — всхлипывал Асгер. — Только твой. — Кончишь сейчас? — Да... да... с тобой... — Давай. Эрик ускорился, вошел глубже, замер, кончая. Асгер кончил следом, выгибаясь дугой, крича в его плечо. Они лежали на столе — вперемешку с мисками, ложками, рассыпанной крупой. Тяжело дышали, обнимались, не могли оторваться друг от друга. — Сумасшедший, — выдохнул Асгер. — Твой сумасшедший, — Эрик поцеловал его в нос. — На кухне... — Теперь наша кухня. Освятили. Асгер засмеялся, утыкаясь ему в грудь. — Люблю тебя. — Знаю. — Сильно. — И я тебя. Они лежали долго, пока не замерзли. Потом Эрик отнес Асгера на ложе, укутал шкурами, поцеловал в лоб. — Спи. — А ты? — Пойду посуду собирать. Разбросали тут всё. Асгер улыбнулся в темноте. — Мой альфа-хозяюшка. — Молчи, Плакса. Эрик ушел на кухню. Асгер слышал, как он гремит мисками, ворчит, что-то подбирает с пола. И чувствовал себя самым счастливым на свете. — Утром пришли Бьорн и Эгиль. Асгер кормил Солнце, сидя у очага. Пацаны зашли тихо, сели на лавку, ждали. — Можно подержать? — спросил Бьорн, когда Солнце наелась и задремала. — Можно. Асгер переложил дочку старшему на руки. Бьорн сидел счастливый, боялся дышать. — А как ты узнаешь, что она хочет есть? — спросил Эгиль. — Плачет, — улыбнулся Асгер. — Или вот, — он коснулся своей груди, — чувствую. Молоко прибывает. — Ого, — Эгиль смотрел с уважением. — А больно? — Немного. Но привыкаешь. — А она тебя кусает? — Зубов же нет еще. — А когда будут? — Потом. Тогда буду учить не кусаться. Пацаны кивали, запоминали. Асгер смотрел на них и думал — какие же они еще дети. И как им нужен кто-то, кто объяснит, покажет, научит. — Хотите, я покажу, как пеленать? — спросил он. — Ага! — закивали оба. Они возились с Солнцем весь день. Эрик заходил, смотрел, улыбался и уходил обратно — рыбу чистить, дрова колоть, по хозяйству. Вечером, уходя, Бьорн сказал: — Асгер? — М? — Ты это... ты теперь нам как отец. Второй. Мы это... мы рады. Асгер замер. Ком подступил к горлу. — Я тоже рад, — сказал он тихо. — Очень. Они ушли. Асгер стоял у двери и смотрел им вслед. Потом почувствовал, как Эрик обнял со спины, уткнулся носом в макушку. — Слышал? — спросил Асгер. — Слышал. — Я теперь им как отец. — Ты им отец, — поправил Эрик. — Так и есть. Асгер развернулся, уткнулся лицом ему в грудь. Плакал — тихо, счастливо. — Глупый Плакса, — шептал Эрик, гладя по голове. — Мой глупый Плакса. За стеной выл ветер, но в доме было тепло. Солнце спала. Сыновья стали своими. Альфа обнимал. Это был его дом. Его семья. Его жизнь. --- Конец шестой главы.