Леденцовый лёд

Тэхён открыл глаза и сразу понял: сегодня он будет мёрзнуть. Отопление бабушка включала только по вечерам, а утром в комнате стоял такой мороз, что пар изо рта вырывался белыми клубами. Он полежал минуту, собираясь с духом, потом рывком сел и начал быстро натягивать одежду. Соджун спал, свернувшись калачиком под грудой одеял. Из-под вороха торчала только макушка с вихрами и кончик красного носа. Тэхён улыбнулся, поправил на нём одеяло и вышел в коридор. На кухне горел свет. Бабушка уже возилась у плиты — спина прямая, движения чёткие, экономные. Она не обернулась на его шаги. — Ешь и идём, — бросила она, даже не поздоровавшись. — На рынке сегодня разгрузка. Тэхён кивнул, хотя она не видела. Сел за стол, взял палочки. На завтрак был суп — густой, наваристый, с кусочками тофу и зелёным луком. Бабушка поставила перед ним миску так, что бульон чуть не выплеснулся, и отошла к плите. Он ел молча. Суп был горячим, солёным, согревал изнутри. Через полчаса они уже шли по узким улочкам к рынку. Тэхён нёс две сумки, бабушка — ещё три, и ни разу не предложила ему помочь. Она шла впереди быстрым шагом, и он едва поспевал за ней. Рынок встретил их шумом, криками, запахами жареной рыбы, соевого соуса и кимчи. Бабушка лавировала между прилавками, не сбавляя скорости, и Тэхён вертелся за ней, как хвостик, стараясь не потеряться в толпе. Их место было в самом конце — небольшой прилавок, заваленный ящиками с овощами. Помидоры, лук, чеснок, перец, картошка. Всё свежее, с грядок — бабушка сама ездила за товаром на оптовый рынок в четыре утра. — Ставь сюда, — она ткнула пальцем в пустой ящик. — И иди за помидорами, те двое вон, видишь? Тащи сюда. Тэхён пошёл. Он таскал ящики, наверное, часа два. Сначала было тяжело — мышцы не привыкли к такой нагрузке, руки дрожали. Потом втянулся, даже разогрелся. Скинул куртку, остался в толстовке, закатал рукава. Бабушка тем временем торговалась с покупателями. Он краем уха слышал её резкий, скрипучий голос: — Пять тысяч? Ты с ума сошла, это же помидоры, а не золото! Шесть, и ни вон меньше. — Да у тебя перец вялый! — Сам ты вялый! Бери, пока не разобрали. Тэхён поймал себя на том, что улыбается. Впервые за долгое время. Он тащил очередной ящик, споткнулся о камень, чуть не упал, ящик накренился, помидоры покатились по земле. — Твою ж... — выдохнул он, бросаясь собирать. И вдруг рядом оказалась бабушка. Она присела на корточки (в её возрасте это было трудно) и начала быстро, ловко собирать помидоры в подол фартука. — Глаза разуй, — ворчала она, не глядя на него. — Под ноги смотреть надо, а не в облаках витать. Голова садовая. Но в этом ворчании не было злости. Было что-то другое. Тэхён не сразу понял что. Он помогал ей собирать помидоры, и их руки иногда соприкасались — его молодые, исцарапанные, её старые, в мозолях, с вздутыми венами. Когда всё собрали, бабушка выпрямилась, охнула, держась за поясницу. Тэхён хотел спросить, всё ли в порядке, но она уже развернулась и пошла обратно к прилавку. Через минуту она сунула ему в руку что-то горячее, завёрнутое в салфетку. — На, ешь. Пока не остыло. Тощий как спичка, на тебя смотреть страшно. Тэхён развернул салфетку. Хотток. Блинчик с корицей и коричневым сахаром, горячий, маслянистый, тающий во рту. Он поднял глаза. Бабушка уже стояла спиной, торгуясь с очередной покупательницей, и делала вид, что ничего не произошло. Тэхён откусил кусок. Сладкое растеклось по языку, согрело изнутри. Он смотрел на сутулую спину бабушки, на её седые волосы, выбившиеся из пучка, на руки, которые быстро перебирали овощи, взвешивали, заворачивали в пакеты. И вдруг понял. Она не умеет говорить «люблю». Она не обнимает, не гладит по голове, не шепчет ласковых слов на ночь. Она делает это иначе. Хоттоком, завёрнутым в салфетку. Супом, который варит в четыре утра. Носками, которые связала крючком и положила им под подушки, пока они спали. У Тэхёна защипало в носу. Он быстро доел хотток, вытер руки о джинсы и пошёл за следующим ящиком. Домой они вернулись только к вечеру. Тэхён валился с ног, руки гудели, спина болела. Но внутри было тепло. Соджун встретил их требовательным криком: — Где вы были?! Я есть хочу! Вы меня бросили! — Не ори, — рявкнула бабушка, но беззлобно. — Сейчас сварю. Она пошла на кухню, а Соджун вцепился в Тэхёна: — Ты где был? Я один целый день! Скучно! — На рынке, — Тэхён взлохматил его волосы. — Бабушке помогал. — А мне чего не дали? — Тебе? — Тэхён усмехнулся. — Ты бы ящики таскал? Соджун представил себя, таскающего ящики, и его лицо вытянулось. — Ладно, я тогда дома посижу. — Сиди, — Тэхён плюхнулся на футон. — Я отдохну. Но отдохнуть не дали. Через час, когда он уже почти задремал, в кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Но Тэхён вдруг понял, кто это. — Алло? — Приходи, если хочешь, — тот самый сонный голос. Мин Юнги. — Я в подвале. Второй этаж первого подъезда, дверь с домофоном, но он сломан, просто постучи. Короткие гудки. Тэхён посмотрел на телефон. Потом на Соджуна, который уже увлечённо рисовал что-то в тетрадке. Потом на дверь, за которой бабушка гремела посудой. — Я скоро, — сказал он, вставая. — Соджун, если что — бабушка рядом. — Ага, — буркнул брат, не отрываясь от рисунка. Тэхён натянул куртку и вышел. Подвал находился в соседнем подъезде. Тэхён спустился по лестнице, мимо облупившейся краски и ржавых труб, и оказался перед металлической дверью без табличек. Постучал. Долго никто не открывал. Он уже хотел уходить, когда дверь распахнулась. На пороге стоял Юнги. Сегодня он был без толстовки — в старой футболке, вытянутой на локтях, и широких штанах. Волосы торчали в разные стороны, под глазами — те же глубокие тени. В одной руке — дымящаяся кружка, в другой — сигарета. — Заходи, — кивнул он и ушёл внутрь, даже не удостоверившись, что Тэхён идёт. Тэхён вошёл и замер. Это была студия. Настоящая, хоть и самодельная. Вдоль стен стояли старые колонки, на столе громоздился компьютер с огромным монитором, рядом — синтезатор, микшерный пульт, микрофон на подставке. Всё завалено проводами, листами бумаги, пустыми чашками из-под кофе. В углу — продавленный диван, накрытый пледом. Пахло кофе, табаком, пылью от колонок и ещё чем-то неуловимым — запахом творчества. Юнги плюхнулся в кресло перед компьютером, наушники висели у него на шее. — Закрой дверь, холодно. Тэхён закрыл. — Чай? Кофе? — Юнги лениво повернулся к нему. — У меня только вода из-под крана. Тэхён усмехнулся. — Вода ок. Юнги кивнул на стул рядом с диваном. Тэхён сел, оглядываясь. На стенах висели постеры каких-то групп, которых он не знал, и листы с текстами, исписанные от руки. — Ты тут живёшь? — спросил он. — Можно и так сказать. — Юнги затянулся, выпустил дым в потолок. — Родители на четвёртом. Я тут торчу, когда не сплю. А не сплю я почти всегда. — А спишь когда? — Иногда. — Юнги зевнул. — Так ты откуда свалился на нашу голову? Тэхён замолчал. Юнги смотрел на него без давления, просто ждал. В его взгляде не было того липкого любопытства, которое Тэхён видел в школе. Только лёгкое, сонное безразличие, смешанное с... интересом? Тэхён не мог понять. — Из Чхунчхона, — сказал он наконец. Голос дрогнул. — Мама... погибла. Полгода назад. Авария. Юнги моргнул. Не бросился обнимать. Не запричитал «ой, бедненький». Просто кивнул. — Понял. Жестко. И это было именно то, что нужно. Никакой жалости. Никаких лишних слов. Просто принятие факта. — Отец? — спросил Юнги. — Нет. Никогда не было. — Понял. — Ещё один кивок. — Брат у тебя есть, мелкий? — Соджун. Двенадцать лет. — Тяжело. Тэхён пожал плечами. Юнги докурил, затушил бычок в переполненной пепельнице и повернулся к компьютеру. — Слушай сюда. Он щёлкнул мышкой, и из колонок полилась музыка. Инструментал. Медленный, тягучий, но с мощным, пульсирующим битом, который отдавался где-то в груди. Грустный. Очень грустный. Но в этой грусти была сила, а не слабость. Тэхён закрыл глаза. Музыка заполнила его целиком. Он слышал в ней дождь, и пустые улицы, и одиночество, и надежду, которая всё ещё теплится где-то глубоко внутри. Его пальцы начали отбивать ритм по колену. Он не заметил, как это началось. Просто тело откликнулось само. Юнги наблюдал за ним краем глаза, но ничего не говорил. Трек длился минуты четыре. Когда он закончился, в студии повисла тишина, нарушаемая только гулом старого компьютера. Тэхён открыл глаза. — Это ты написал? — спросил он хрипло. — Ага. Свёл на днях. — Юнги крутанулся в кресле. — Нравится? — Очень. — Хочешь попробовать? — Юнги кивнул на свободное пространство посередине комнаты. — Можешь что-нибудь... показать. Под это. Тэхён замер. — Прямо сейчас? — А чего тянуть? — Юнги пожал плечами. — Давай. Я включу ещё раз. Он щёлкнул мышкой, и музыка полилась снова. Тэхён встал. Ноги были ватными. В горле пересохло. Он никогда не танцевал перед посторонними. Только в студии, только с мамой в зрительном зале. Но здесь был Юнги. Сонный, равнодушный Юнги, который смотрел на него без ожиданий. Тэхён закрыл глаза и начал двигаться. --- Сначала было неловко. Тело не слушалось, движения выходили рваными, неуклюжими. Тэхён чувствовал себя идиотом. Но музыка делала своё дело. Бит пульсировал в крови. Грустная мелодия тянула за душу. И Тэхён перестал думать. Просто позволил телу вести. Руки пошли волной. Корпус повернулся. Нога сделала шаг, ещё один. Плавно, текуче. Потом резко, ломано. Он танцевал не красоту — он танцевал правду. Боль от потери мамы. Страх за Соджуна. Бессилие перед деньгами, которых нет. Злость на Чонгука, который схватил его за локоть. Одиночество в этой школе, где все смотрят как на прокажённого. Тепло от бабушкиного хоттока. Надежду, которая всё ещё теплится где-то в груди, хоть он и пытается её задавить. Всё это выходило через движения. Тэхён не видел, что происходит вокруг. Он был в своём мире, в своей музыке, в своём танце. Юнги смотрел. Его сонные глаза широко открылись. Он подался вперёд, забыв про сигарету, которая догорала в пальцах. Он видел талант. Настоящий, сырой, неогранённый, но мощный. Такой, который не купишь за деньги. Который либо есть, либо нет. У этого мелкого был. Трек закончился. Тэхён замер, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном, пот выступил на лбу. Он стоял, не решаясь открыть глаза. Тишина. Потом Юнги сказал: — Ты идиот. Тэхён открыл глаза. — Что? — Ты идиот, — повторил Юнги, затягиваясь догоревшей сигаретой. — Ты должен заниматься этим профессионально. Тэхён усмехнулся. Криво, горько. — Ага, сейчас. Денег нет на нормальную одежду, не то что на танцевальную школу. Юнги пожал плечами. — Деньги — не главное. Талант — главное. — Скажи это моему пустому кошельку. — Скажу. — Юнги встал, подошёл к столу, порылся в бумагах. — Слушай, у меня есть знакомый. Хореограф. Ставит номера для одного клуба. Иногда ищет танцоров на подтанцовку. Нелегально, конечно, но платят. Тэхён замер. — Ты серьёзно? — Ага. — Юнги зевнул. — Если хочешь, поговорю. Деньги небольшие, но на жизнь хватит. И танцевать будешь. Тэхён смотрел на него и не верил. — А тебе-то зачем? Юнги пожал плечами. — Скучно. — Он помолчал. — И ты реально хорошо двигаешься. Таких мало. Жалко, если пропадёт. У Тэхёна перехватило горло. — Спасибо, — выдавил он. — Не за что. — Юнги махнул рукой. — Приходи завтра, если хочешь. Напишем тебе трек. Под твой стиль. — Я... — Тэхён не знал, что сказать. — Ладно. Юнги снова зевнул, давая понять, что аудиенция окончена. — Бывай. Дверь захлопни, она сама не закрывается. Тэхён вышел в коридор, прикрыл тяжёлую металлическую дверь. Стоял в темноте подвала и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое. Впервые за долгое время у него появился друг. --- Пока Тэхён танцевал в подвале, Чонгук задыхался в золотой клетке. Ресторан в Каннаме был из тех мест, где один ужин стоил больше, чем бабушкин месячный доход. Белые скатерти, хрустальные люстры, официанты в ливреях, которые двигались бесшумно, как рыбы в аквариуме. Чонгук сидел за столом напротив трёх китайских бизнесменов и улыбался. Улыбка была идеальной. Он тренировал её годами. Ровно столько тепла, сколько нужно, чтобы не обидеть, и ровно столько дистанции, чтобы не показаться слабым. На нём был тёмно-синий костюм, сшитый на заказ. Рубашка с запонками (подарок отца на совершеннолетие), галстук в тон. Волосы уложены так, что ни одна прядь не выбивалась. Татуировки скрыты — рубашка с длинным рукавом, никакой небрежности. Он говорил по-английски бегло, с лёгким американским акцентом. Шутил, когда нужно. Кивал, когда нужно. Поднимал тост за сотрудничество. Внутри было пусто. Он смотрел на китайцев — их лица сливались в одно. Слышал свой голос — он звучал правильно, но будто принадлежал кому-то другому. Официантка-омега, разносящая закуски, задержалась у его стула на секунду дольше, чем нужно. Он уловил её запах — сладкий, приторный, с нотками ванили. Такие омеги обычно вешались на него в клубах. Он даже не повернул голову. Потому что в ноздрях, въевшись в подкорку, сидел другой запах. Смородина. Терпкая, свежая, дикая. Чонгук сжал зубы и заставил себя сосредоточиться на разговоре. Встреча закончилась через два часа. Рукопожатия, визитки, обещания скорого контракта. Чонгук вышел из ресторана, сел в машину, и первым делом сорвал галстук, швырнул на соседнее сиденье. Расстегнул верхние пуговицы рубашки, давая татуировкам вырваться наружу. Он завёл двигатель и выехал со стоянки. Домой не хотелось. В пентхаусе было пусто, холодно, тихо. Там пахло только им одним — табаком, дорогим парфюмом и одиночеством. Он поехал в гараж, где держал мотоцикл. Через полчаса он уже нёсся по улицам Сеула, вжимаясь в бак, чувствуя, как ветер рвёт волосы, как холод пробирается под кожаную куртку. Скорость. Только скорость имела значение. Он не знал, куда едет. Просто гнал, сворачивая на перекрёстках наугад, пока небоскрёбы не сменились старыми домами, широкие проспекты — узкими улочками, а запах выхлопных газов — запахом жареной рыбы и угля. Старый район. Чонгук сбросил скорость, зачем-то рассматривая покосившиеся заборы, глиняные горшки во дворах, старухов в фартуках, которые уже закрывали свои лавки. Здесь было тихо, спокойно. Никто не знал его лица. Никто не ждал от него идеальной улыбки. Он медленно ехал по улочке, приподняв визор шлема, и вдруг... Запах. На секунду — всего на секунду — ветер донёс что-то знакомое. Терпкое. Свежее. Смородина. Чонгук резко затормозил, едва не упав. Огляделся. Пустая улица. Старый дом с черепичной крышей. Свет в окнах. Никого. Он постоял с работающим двигателем, прислушиваясь. Нет. Показалось. Чонгук выругался сквозь зубы, развернулся и дал газу. Мотоцикл взревел, унося его прочь из этого странного района, где даже воздух пах иначе. Он не видел фигуру, которая вышла из подъезда через минуту после того, как он уехал. Не видел, как Тэхён замер, узнав его спину. Не видел, как Тэхён смотрел вслед, пока мотоцикл не скрылся за поворотом. --- Тэхён стоял у подъезда и смотрел в темноту. Сердце колотилось где-то в горле. Это был он. Чонгук. На мотоцикле. Здесь, в этом старом районе, где отродясь не бывало таких машин, не то что байков за сотни миллионов вон. — Что он здесь забыл? — прошептал Тэхён. Ветер трепал волосы, доносил запах дыма — мотоцикл уже уехал далеко, но запах бензина и гари ещё висел в воздухе. Тэхён постоял ещё минуту, потом разозлился на себя. — Тебе какое дело? — спросил он вслух. — Мало тебе проблем? Но внутри что-то ёкало. Маленький, глупый, совершенно неуместный страх пополам с... чем-то ещё. Чем-то, чему он не хотел давать названия. Он вернулся в дом. Соджун уже спал — разметался на футоне, одеяло сбилось. Тэхён поправил его, укрыл, посидел рядом пару минут, глядя на беззащитное детское лицо. Потом лёг сам. Спать не хотелось. Перед глазами мелькали картинки — студия Юнги, бит, который пульсировал в крови, его собственные движения в тесной комнате, сонные глаза нового друга. А поверх всего — чёрный мотоцикл, ревущий мотор, знакомая спина. Чонгук. Тэхён перевернулся на другой бок, пытаясь прогнать мысли. Не помогло. Он думал о том, как тот смотрел на него в коридоре. Как сжимал локоть. Как в его глазах мелькнуло что-то, кроме злости — удивление? Любопытство? — Дурак, — прошептал Тэхён в подушку. — Забудь. Но запах — его собственный запах — вдруг показался слишком громким. Слишком заметным. Даже после душа он чувствовал эту проклятую смородину. Блокаторы кончились. Завтра нужно будет купить, чего бы это ни стоило. Он закрыл глаза и провалился в сон. --- В это же время Чонгук стоял на крыше своего пентхауса. Внизу горел Сеул — миллионы огней, бесконечный муравейник. Он курил, опершись на перила, и смотрел в темноту. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей. Отец. Контракты. Китайцы. Девушка из семьи Пак, с которой он должен будет ужинать на следующей неделе. Школа. Экзамены. Будущее, которое уже расписано на годы вперёд. И запах. Чёртов запах смородины, который не выходил из головы. — Что за хрень, — сказал он вслух. Никто не ответил. Чонгук докурил, затушил сигарету о перила (бабушкино наследство, мрамор, стоило бешеных денег — плевать) и пошёл в спальню. Он лёг на кровать, такую огромную, что на ней можно было танцевать, и уставился в потолок. Впервые за долгое время ему не было всё равно. Впервые за долгое время он хотел чего-то, что нельзя купить. И это бесило больше всего.