Штормовое время

Стоя в могилах спят мертвецы, Но бури от моря катится рев. Они содрогаются в гуле ветров, Старые кости в трещинах гор.

© Чёрная Башня. У. Б. Йейтс

      Он шёл через лес, а штормовой ветер качал кроны деревьев где-то бесконечно высоко, выше, чем Дункан мог увидеть, даже если запрокидывал голову; древние деревья шумели, поскрипывали и вздыхали, а серокожие существа следили за ним — всякий раз неподвижные, когда Дункан бросал на них взгляд, но всё же неотступно следующие, как бы быстро он ни шёл.       Рукой в перчатке он сжимал рукоять своего меча. Привычное ощущение — но оно не приносило ему облегчения. Напротив, ему казалось, что его сталь непригодна для этого места и этих сумрачных существ, и их тихий смех, словно шелест листьев в вышине, преследовал его неотступно.       Кожа у них была серой и походила на сырой камень. Кто-то был одет в меха, а кто-то носил рваные платья, и Дункан не знал наверняка, но понимал, что они ближе к мертвецам, чем к живым людям. Так что же им было от него надо? Он-то ещё жив.       Какие бы причины у них ни были, они не отвечали ему. Из их тёмных глаз бежали кровавые слёзы, оставляя тёмные дорожки на тёмных щеках. «Почему вы плачете? — хотелось спросить ему. — По кому вы плачете и куда ведёт эта тропа?»       В сумеречной тьме их было всё больше, и они подходили всё ближе к тропе и протягивали к нему свои каменные пальцы — невесомые, щекочущие прикосновения, от которых у Дункана холодело внутри. Было невыносимо терпеть это. Он пытался ускорить шаг, но его ноги будто бы отяжелели. Пытался закричать, но губы не желали размыкаться. Всё, что Дункан мог, это сойти с тропы — и стоило ему сделать это, как что-то тут же зашевелилось под землёй. То, что до этого казалось ему камнями, заросшими мхом, обрело очертания человеческих рук.       «Боги, — подумал он, — я иду по могилам, по мертвецам».       Пальцы сомкнулись на его лодыжке — твёрдые, каменные пальцы, — и Дункан потерял равновесие. Мшистая земля подхватила его, как старого друга, и лица серокожих существ, склонившихся над ним, оказались последним, что он увидел…       …перед тем, как проснуться. Кто-то яростно тряс его за плечо. Он выпрямился, сам себя не помня, и услышал приглушённый писк. Эгг. Это Эгг, его оруженосец.       — Пустите, сир! — сдавленно произнёс Эгг.       Дункан понял, что слишком сильно вцепился рукой в его худое плечо и поспешно ослабил хватку. Вокруг было темно, только глаза Эгга блестели. Остатки сна дорисовывали за его спиной и другие силуэты, но Дункан проморгался и они исчезли.       — Прости, — сказал Дункан, — уже утро? Что случилось?       — Нет, сир… Мне просто кажется, я услышал, как кто-то ходит снаружи…       В темноте и тишине они оделись. Дункан закрепил ножны на поясе — на этот раз кожаном, добротном и крепком, купленном им в Бронзовых Вратах. Дни, когда он опоясывался верёвкой, постепенно оставались позади.       Эгг подошёл к двери и толкнул её, но та осталась неподвижна.       — Заперта! — сказал он. — Они её заперли, я вечером проверял, было открыто!..       — Отойди-ка…       Сарайчик, в котором их положили за неимением лучшего места, был из сколочен из древесины старой, посеревшей и изъеденной древоточцами, петли двери держались на честном слове и, конечно же, слова этого было недостаточно, чтобы противостоять Дункану. Он ударил её плечом один, второй, на третий раз — дверца издала жалобный треск и вместе с петлями вылетела наружу.       Ветер под утро разогнал тучи, которые затягивали небо весь предыдущий день, и теперь с вышины им подмигивали в начавших рассеиваться сумерках яркие, холодные звёзды. Пахло дымом, но дым этот шёл не от печных труб, а от разведённого под стеной сарайчика костерка; костерок тихо чадил, не в силах заняться огнём и, тем более, перекинуться на влажные доски сарая.       Несколько фигур замерло неподалёку, и Дункан узнал в них тех, кого видел вчера в харчевне: долговязого, худосочного парня, его младшего брата с выбитым передним зубом и старуху, опирающуюся на палку. Они-то и предложили им переночевать здесь и даже медяков с них не взяли.       — Кто ж знал, что он не загорится… — пробормотал паренёк.       — Захлопнись сейчас же!       Вид это воинство представляло жалкий, и он бы посмеялся над их неудавшимися убийцами, но не смог. На их лицах отчётливо была видна нешуточная враждебность, разве что мальчишка был скорее сонным, чем злым.       — Вы нарушили закон гостеприимства, — сказал Эгг, выбираясь вслед за ним. — Боги разгневаются и…       — Не мне говори про богов, мальчик, — сказала старуха с горечью, непонятно, чем именно вызванной — досадой от того, что они не сгорели или страхом перед предстоящей расплатой, — здесь Семеро тебя не услышат. Они пододвинулись, чтобы иные силы заботились о нас… и наказывали тоже.       — Это богохульство, — заявил Эгг, маленький и грозный в темноте, как гневающийся септон, но Дункан положил руку ему на плечо и завёл за себя.       — Мы только хотели помочь, — сказал он. — За что вы так?       Сказав это, Дункан даже сам себе показался отвратительно наивным. В Блошином Конце он таких вопросов не задавал — причины убить кого-то, обокрасть, сжечь, четвертовать или высечь у людей всегда находились, одна другой лучше. Но тут дело было не в этом.       — Нам от вашей помощи будут только одни беды, — фыркнула старуха, и ветер разметал её седые волосы по худосочным плечам. — Что ваша сталь против призраков? Вы уйдёте, а нам с ними ещё жить и жить.       — Призраки? — Эгг тоже фыркнул — старухе под стать. — Вы своими головами рискнули из-за призраков? Никакие это не призраки. Это разбойники вас донимают, вот и всё! А теперь вы и сами разбойники.       — Замолчи.       — Но они пытались нас убить!       Дункан повёл плечом.       — Разве? Я вижу только затухший костёр, да и всё. Позвольте, мы соберём вещи и покинем вас прямо сейчас.       — Что? Да они бы нас сожгли! Насовсем сожгли.       Эгг был прав, скорее всего. Но если им и предначертано было сгореть, то не в этом сарайчике, не под этим звёздным небом и не от рук этих людей.       Долговязый мальчишка нервно сжимал и разжимал пальцы на рукоятке грубо сделанного ножа. Старуха, заметив это, сплюнула на землю и отвесила ему подзатыльник.       — Убери это, дурачина! И ты прав, межевой рыцарь. Тут только потухший костёр, одна глупая старуха и зелёные юнцы. — Она обхватила себя руками и отвернулась. — Отправляйтесь своей дорогой, а мы останемся здесь — со своими бедами и радостями, какие бы они ни были.       Они выехали немедленно, небо не успело просветлеть и на полтона. Дорога под копытами их лошадей чавкала от влаги, и то, назвать её дорогой — было сильно ей польстить. Скорее уж тропа, кое-где в траве были видны заросшие следы от старых колей. Как призраки, они то появлялись, то исчезали, неизвестно откуда идущие и куда приводящие.       «Может статься, уже не сохранилось тех поселений, куда они вели, да и те, кто мог о них рассказать, давно сгинули», — подумалось Дункану и отчего-то от этой мысли сделалось тоскливо и холодно.       — Вот дурачьё, — ярился Эгг, — мы предлагали им помощь, а они отплатили нам тем, что решили сжечь. И всё из-за чего? Из-за сказок!       Голос Эгга уносил ветер. Он порывами налетал на них, словно резвился, приносил с собой морось и обрывки влажного тумана. До залива им было ещё несколько дней пути, но Дункан как будто бы всё равно уловил в нём морские запахи. Соль, водоросли, рыбья чешуя… Почти как в Королевской Гавани, разве что в Королевской Гавани вонь Блошиного Конца заставляла забыть о прочих запахах. Сейчас же они забрались в ту часть Штормовых земель, которая была отдалена от основных трактов и крупных поселений, и воздух здесь был так чист, что его хотелось пить.       Штормовые земли очень красивы, этого было не отнять, — Дункану нравились возвышающиеся кругом, как спины спящих великанов, изумрудные холмы, стройные сосновые леса, утёсы на ветреных морских берегах… Но дождь шёл, не переставая, и хотя после засухи он казался благословением, благословение это промочило их до нитки и заставило дрожать на ветру.       Что касалось деревенек, щедро рассыпанных по округе, то их легко можно было пропустить и проехать мимо: каменные домишки прятались среди мха, лесов и холмов, как поселения из старых легенд про те давнишние времена, когда семья Эгга ещё не высадилась на этих берегах. Возможно, с тех самых пор местные и отучились привечать чужаков.       — Прекрати. Живи я здесь, может быть, тоже бы доверял духам этих холмов больше, чем приезжим рыцарям и их дерзким оруженосцам. Холмы всегда здесь, в отличие от нас.       — Да только никаких духов не существует, — не сдавался Эгг. — В отличие от штормовых лордов. Если бы они просто послали гонца, рассказали о разбойничьих набегах…       При словах о лордах Дункан вздохнул. Этого вздоха было достаточно, чтобы Эгг оборвал свою речь и посмотрел на него — так, как умеет только он. С тихим любопытством в больших сине-лиловых глазах, за которым было не спрятать наглого вызова.       — Сир? Что мы теперь будем делать? — поинтересовался он совсем невинно. — Мы попытались разобраться сами. Но у нас не вышло.       — Не вышло, — согласился Дункан. Гром под ним согласно всхрапнул. Он помолчал, чтобы не выглядело так, словно он совсем быстро сдался. Всё-таки даже у него было… ну это, достоинство. — Видимо, нам придётся навестить Штормовой Предел.       — Отлично, сир. — Эгг улыбнулся, не скрывая облегчения. — А то я уже подумал, что лорд Баратеон пугает вас больше, чем призраки холмов…       — Сейчас получишь в ухо, Эгг. Я не шучу.       Не говорить же ему, что в какой-то мере так оно и было.