Штормовое время

Я видел волка, лису и зайца, Серый, плутовка и косой. Трое зверей кружились в танце, Я же поплелся домой босой.

Не разгибаясь я год трудился, Не заработал я ни шиша. С горя, в таверне, бы я напился, Да за душою нет ни гроша.

© Ai vist lo lop, окситанская народная песня

      — …и вот, Дюрран, первый Штормовой Король, влюбился в Эленею, дочь бога моря и богини ветра, — рассказывал Эгг, — да и она в него тоже влюбилась. Говорят, когда она ступила на берег, на ней были белые шёлковые одежды, отороченные золотом, голову её венчала корона из кораллов. Они поженились в замке возле моря. Но в ту же ночь её божественные родители, гневаясь, наслали на них шторм невероятной силы — так и пал первый замок Дюррана. Все погибли, лишь он спасся в объятьях своей жены.       Был вечер, и тени, которые они отбрасывали в закатных лучах солнца, стали длинными и густыми — они волочились за ними по каменистой дороге, как кем-то поруганные чёрные знамена. Эгг рассказывал складно, но уже клевал носом — чтобы мальчишка не заснул в седле, Дункан задавал ему всё новые вопросы, хотя весь день напролёт слушал про Штормовых Королей — Дюррандоны то, Дюррандоны это… К вечеру Зелёные Ведьмы, Дети Леса и морские богини кружили в голове Дункана друг за другом в причудливом хороводе. Даже в силуэтах низкорослых, искривлённых деревьев, поросших вокруг на каменистой земле, ему угадывались их черты. Деревья были редкие и покрытые солью, они росли по направлению ветра, от моря. Казалось, кто-то причесал их огромной рукой, пригибая к земле.       — И после этого он начал строить замки? — спросил Дункан. — Чтобы отомстить богам? Как думаешь, почему ему было не уйти дальше, от моря?       Эгг потёр глаза под полами шляпы. Зевнул. Потом ответил со вздохом:       — Не знаю. Мне Эйемон рассказывал эти истории, но не говорил, почему. Из-за гордости, должно быть.       — Или из-за Эленеи.       — М-м?       Дункан зашевелился в седле, разминая плечи. Тело нещадно ломило после стольких дней верхом.       — Она ведь, хотя и стала смертной, но всё же была дочерью моря, — пояснил он. — Разве смогла бы она жить вдали от него? Без его просторов, резвящихся ветров? Без возможности выйти под парусом?       Эгг задумался, взглянул вперёд. На горизонте молчаливо высился шипастый кулак, устремлённый в небо, — Штормовой Предел, бледно-серый и громадный. Они увидели его ещё утром, выйдя из леса на тракт, и с тех пор он рос у них на глазах. Дункану казалось, что тень, отброшенная садящимся солнцем от стен замка, должна рано или поздно дотянуться и до них.       — Тогда… мне хочется верить, что им удалось в итоге примириться с её родителями, — сказал Эгг после молчания. — Возможно, после выстроенного ими седьмого замка? Они доказали, что их любовь сильнее гнева стихии. И заслужили её благословение? Так могло быть, сир?       — Кто теперь скажет, — пожал плечами Дункан. — Но почему бы и нет? Должны же быть где-то хорошие концовки.       — Надо будет спросить у сира Лионеля, — сказал Эгг. — Он наверняка знает.       — Если он пожелает рассказать.       — Почему нет?       Действительно, почему нет? Дункан усмехнулся. В мире Эгга всё было просто.       — Не знаю. Два года прошло, может, он уже и забыл, как меня зовут. Сира Арлана лорды легко забывали, сам помнишь. В последнюю нашу с сиром Лионелем встречу мы... и не попрощались даже, как полагается.       В последнюю их встречу, облачённый в жёлтое атласное сюрко, Лионель взирал на него с высоты, сидя в седле. Баратеоновский шатёр уже убрали, всё добро погрузили в телеги и людям пора было отправляться в обратный путь.       Дункану плохо давалось угадывать выражение его глаз, как и перемены его настроения. Он знал только, что Суд Семерых сблизил их — в конце концов, Лионель звал его к себе, как брата. Но Дункан также знал, что соглашаться было нельзя. Дункан был межевым рыцарем, а Лионель — тем, кто не считается ни с какими межами. Будь они прочерчены на земле или на людских судьбах.       И вот он пришёл сказать об этом — и попрощаться, потому что погано было бы уехать вот так, ни словом с ним не обмолвившись.       — Мы с тобой ещё увидимся, — отмахнулся Лионель, не желая и слушать о всём том глубокомысленном, что Дункан себе придумал. Он щурился от солнца и морщинки собрались вокруг его глаз тонкой сеткой, как всякий раз, когда он улыбался, но тогда улыбка не коснулась ни его губ, ни его глаз.       — Тогда я буду ждать с нетерпением этой встречи, — отвечал Дунк, — и не забуду, как Смеющийся Вихрь сражался за меня.       Они разъехались, и Дункан ничего не забыл. Тянуло это на их хорошую концовку? Дункан сжал поводья в руках. Кто знает.       — Вы думаете, лорд Баратеон злится на вас? — спросил вдруг Эгг.       Дункан покачал головой и улыбнулся — Эгг порой был сущий мальчишка.       — Нет, с чего бы? Мы разошлись друзьями.       Он верил в это, по крайней мере.       Последние лучи солнца едва-едва касались зубцов, коронующих башню-барабан в более чем стофутовой высоте над ними, когда Дункан и Эгг подъехали, наконец, к воротам. Они были открыты, однако решётка опущена — благодаря толщине стен ведущий внутрь проход походил на туннель, в конце которого виднелся внутренний двор.       Пришлось подождать ещё, прежде чем с другой стороны появился человек. С наступлением ночи резко похолодало и ветер сделался злее, так что Дункан и Эгг кутались в плащи, не зная, куда от него деться. Отражаясь от крепостных стен, он налетал на них то с одной стороны, то с другой. В отдалении слышался рокот прибоя — мерный, как дыхание огромного морского существа.       Стражник окинул их взглядом — благо, Дункан и Эгг переоделись недалеко от замка и меньше походили на разбойников или бродяг. Дункан выпрямился. Отросшие волосы он зачесал назад, свой дорожный наряд он сменил на дорнийскую тунику и теперь вяз на его груди широко раскинул зелёные ветви.       — Кто такие будете? — спросил стражник. Дружелюбно — Дункан сразу понял, что тот выпил. — Поздновато вы заявились. Повезло, что ворота мы ещё не закрыли, а то стояли бы здесь до утра…       Дункан представил их и спросил, перекрикивая ветер:       — Куда мы могли опоздать?       — На именины нашего лорда, вестимо, — хохотнул стражник. — Разве вы не гости?       Именины! Боги воистину любили посмеяться над ним. Дункан и Эгг переглянулись. Явиться незваными гостями на праздник, да ещё и без подарка — это начало входить в традицию. Но долго он не думал — здесь, снаружи, наступала ночь и холодало, гляди — снова пойдёт дождь, а поворачивать назад уже было поздно. Даже ветер, словно намекая, настойчиво ударял их в спины, подталкивая ко входу.       Решётка тяжело проскрежетала, впуская их.       Во дворе они услышали звуки барабанов и флейт, льющихся откуда-то из глубины замка, как полуночное наваждение. Зато ни ветер, ни волны под утёсом больше не были слышны. Непогода угадывалась только по трепыханию знамён высоко наверху да по тому, как огонь факелов часовых на стенах метался из стороны в сторону.       — Вот это да, сир Дункан! — присвистнул Эгг. — Люди правду говорят. Куда уж морю тягаться с этими стенами?       Дальше всё было как во сне. Круглый чертог, в который они попали, был огромен, высок и — из-за чадящих факелов, оплывших свечей, огня в жаровнях — казался совсем иным миром, спрятанным в каменном брюхе грозного замка. Весёлым, шумным, пьяным — и это не вязалось с тишиной полей, которая до сих пор царила в голове Дункана.       Встреча гостей уже давно закончилась, кто-то уже был вусмерть пьян. Когда они вошли и их объявили, то едва ли с десяток заинтересованных взглядов обратилось к ним, остальные были увлечены выпивкой, едой и танцами. К тому же, бард пьяным, но ничуть не потерявшим в обаянии голосом завёл развесёлую и довольно похабную песню — «Дорогу в Эссос». Неудачливые моряки бросались в волны к прекрасным русалкам и находили свою гибель самыми счастливыми мужами на свете, а Дункан только и мог, что смотреть на противоположную сторону зала — там Лионель Баратеон, лорд Штормового Предела и верховный лорд Штормовых земель, сидел на возвышении со своими присными и семьёй. На нём был чёрный бархатный дублет, цепь, собранная из золотых звеньев, скрепляла края его жёлтого плаща.       Боги. Не сделал ли он ошибку, придя сюда? Внезапно и ветер, и ночь показались Дункану не такими уж враждебными. Ещё можно повернуть назад, прийти как-нибудь потом, через день или год…       — Мне здесь нравится! — сказал Эгг, трижды чуть не задавленный и раз пять почти сбитый с ног: благо, он вовремя укрывался за Дунканом, которого пьяный народ обходил, как течение реки обходит скалу посреди русла.       — Держись поближе ко мне, а то растопчут и не заметят, — сказал Дункан, наконец, опуская взгляд и вытряхивая незваные мысли из головы. О чём он думает? У него есть дело. — Боги, как же много здесь людей…       Должно быть, все штормовые дома, великие и малые, съехались на праздник. Он видел высоких, широкоплечих мужчин со свирепыми улыбками и весёлых женщин, которые казались не менее опасными, чем их спутники; разноцветные одежды, а на них — чёрные львы, белые оленята, бронзовые пряжки, вороны и водовороты…       — Сир? Рассказать вам про гостей, сир? — в глазах Эгга тут же зажёгся огонь, как и всякий раз, когда представлялся случай поговорить о геральдике. — Вон там, видите золотого оленя?..       — Нет. Позже. Сегодня мы охотимся на чёрных оленей. Мы — скверные гости, но поприветствовать Лионеля надобно, — сказал Дункан. Перед этим надо было добраться к нему. Но сделать это было непросто, а вот затеряться среди людей — на раз плюнуть.       Пока они переговаривались и решались, что-то изменилось. Дункан поднял голову и увидел, что Лионеля уже не было на своём высоком месте — только роскошный плащ, небрежно накинутый поверх.       — Сир? Почему мы остановились? — пропыхтел Эгг.       — Погоди. Куда он делся? — Дункан выругался. Ну вот, стоило только отвлечься…       К счастью, почти сразу же Дункан увидел его в толпе: Лионель стремительно и ловко лавировал между теми, кто пытался остановить его для разговора или просто не мог уйти с пути, поскольку еле стоял, но пару раз всё же врезался в кого-то, а кого-то — сам небрежно оттолкнул. Затем остановился. Заозирался. Двигался до этого он определённо в их с Эггом направлении. Неужели он их увидел и теперь ищет?..       — Лионель! — рявкнул Дункан, с лёгкостью заглушая музыку и гомон, и Лионель, наконец, оказался рядом.       Они оба запыхались, пока проталкивались сквозь людей, а теперь замерли друг перед другом так, словно столкнулись случайно посреди пустоты. В Круглом чертоге повсюду ярко горели свечи и факелы, и в этом свете казалось, что в глазах Лионеля пляшут золотистые и зелёноватые искорки, похожие на болотные огоньки. Как и настоящие, они приковывали к себе внимание и утягивали в свою глубину — и Дункан туда рухнул неудержимо, как будто только этого и ждал.       — Поверить не могу, — сказал Лионель Баратеон, вытаскивая его обратно звуком своего голоса.       — Сир Лионель, — ответил Дункан. Потом, откашлявшись, выдал старательно подготовленную речь: — Я слышал, что у вас именины. Примите мои поздравления.       Сердце у Дункана заколотилось быстрее, он сам не знал отчего. Лионель был так близко, живой, из плоти и крови, а ведь почти два года их разделяли горы, пески, леса и столько лиг, что не сосчитать.       — Утром я жаждал неожиданностей, но такой и пожелать не мог… — сказал Лионель странным тоном.       Лионель не отрывал взгляда от его лица, а Дункан пытался понять, что же таится в его голове. Мы расстались друзьям, сказал он Эггу. Но всего он не рассказал. Вдруг что-то изменилось? Кто угадает высокородных лордов и их настроения. Казалось, всё вокруг исчезло и отдалилось. Круглый чертог, и гости, и музыка… Эгг дёрнул его за край туники.       — Я… извиняюсь, что мы пришли незваными среди ночи, но я бы не явился вот так, не будь у меня дела, — оправдался Дункан, не зная, как трактовать молчание Лионеля. — Возможно, мне следует поговорить с кастеляном замка или?.. Ёбаные боги, не знаю. Я не хотел отрывать от праздника.       Он вновь слегка поклонился, но тут же почувствовал ладонь на своём плече и, когда поднял взгляд, увидел лицо Лионеля ещё ближе, ничуть не изменившееся с последней их встречи на Эшфордском турнире.       — Ты стал ещё выше, — сказал Лионель с раздражением. — Или стал держаться прямо? И обзавёлся новыми шрамами, и возмужал, пока я дряхлею в своём замке. Ты решил унизить меня своим цветущим видом или что?       Рука на плече сжалась крепче.       — Блядь, как же я рад тебя видеть, — сказал Лионель, улыбнулся — словно молния сверкнула — и наконец-то стал собой, сгребая его в объятья.       ***       Просторные залы Штормового предела гудели. Лионель, наклонившись к Дункану ближе, поделился:       — В обычные времена здесь куда тише. Пир всё делает лучше. А турнир бы… но не будем предаваться мечтам. По нраву ли тебе Штормовой Предел?       — Я не успел ещё увидеть его весь… Одно могу сказать точно, он огромен.       — И неприступен. Море не может его взять — а люди и подавно. Здесь тебе не придётся пригибаться.       Лионель усадил их за первый попавшийся стол — выше или ниже соли, Лионелю было плевать — и теперь они сидели, разговаривали и напивались, а Эгг уплетал тарелку за тарелкой, судя по всему, вознамерившись съесть целого вепря. Лионель рассказывал им о чём придётся — о засухе и о весеннем поветрии, о том, что происходит в столице и как несколько лун назад гнал пиратов до самых Ступеней. Завернув рукав, он показал им длинный белый шрам на предплечье и новую серьгу в ухе — и то, и другое Лионель заполучил в походе. Потом, с особенной страстью, он рассказывал сплетни про всех-всех, кто был в чертоге, и Дункан упорно путался в именах и событиях к его вящему недовольству, и острый локоть Лионеля то и дело колол его в рёбра, а Дункан думал, что очень скучал по этому. По разговорам с ним и по рассеянным прикосновениям, после которых, даже сквозь шёлк, словно бы оставались тёплые следы. Особенно они расцветали по левому плечу — оно было самым счастливым.       Но чем больше они выпивали, тем сильнее Лионель делался задумчивым. Теперь вот заговорил про прошлое.       — Во времена, когда был построен Штормовой предел, мир был иным. Простые люди разделяли любовь с дочерями моря, давали отпор богам, сражались с великанами… Возможно, ты потомок великанов, сир Дункан? Не думал ли ты об этом?       Дункан не думал. Он был выходцем с Блошиного Конца — и было бы смешно, если бы в Блошином Конце водились великаны. Да и вообще, мысли текли в его голове медленно и лениво, закручиваясь возле таких простых вещей, как руки Лионеля или его волосы или его лицо...       — Это ведь просто старые сказки, — сказал он. — Ты в них веришь?       — А ты, стало быть, нет? — Лионель схватил его за предплечье. — Хотя ходишь по этим землям, ночуешь под открытым небом? Знаешь, я ведь много где был и вот что понял…       Лионель замолчал, видимо, отвлёкшись, а Дункан вспомнил сира Арлана — что же, кого ещё ему было вспоминать. Сир Арлан велел ему забыть про все те немногие сказки, которые ему довелось услышать; когда Дункан, наслушавшись рассказов деревенщин, ночью порой не мог сомкнуть глаз, а наутро клевал носом, сир Арлан бодрил его звонкой оплеухой.       «Рыцарь не может вздрагивать от каждого шороха и ожидать, что в ночи к нему подкрадётся грамкин, — бранился он, — лучше бы боялся, что тебя во сне заколет проходимец с вилами! Или при свете дня вздёрнет какой-нибудь лорд, которому ты зевнёшь в его охуенно высокородное лицо!»       — Есть вещи, которые… занимают меня больше старых легенд, Лионель, — попытался оправдаться Дункан.       Но Лионель лишь усмехнулся — у него была красивая усмешка. Честная и беспощадная. Он положил руку ему на шею и притянул к себе порывисто, так, что они чуть не столкнулись носами. В уголках его глаз собрались морщинки, а кудрявые пряди упали ему на лицо, когда он опустил голову, чтобы заглянуть Дункану в глаза, как когда-то давно…       …Когда-то давно он притянул его точно так же, а его губы тепло накрыли губы Дункана — его щетина кололась, но прикосновение было мягким. Дункан оттолкнул его и попятился, но Лионель настиг его в несколько шагов и схватил за грудки, как будто бы они собирались подраться; как будто это он, Дунк, решился украсть у высокородного лорда поцелуй…       Ох. Почему же он вспомнил об этом сейчас?       Дункан сморгнул воспоминание — сон, как он убеждал себя, всего лишь сон в ночь перед тем, как их пути разошлись. Они пили и болтали, вернее, Лионель болтал, но Дункан уже ни слова не вспомнит, так он был пьян — он и сейчас пьян. Помнит лишь, как звук его голоса действовал на него успокаивающе. Почему бы этому и не быть сном? Так ведь всем будет легче. Даже если он был таким… настоящим.       — Так что ты там понял? — спросил Дункан, пытаясь отвлечься, но легче было руку сунуть в огонь, чем перестать думать об этом.       — Нет ничего в мире, что бы ни касалось старых легенд, мой друг, — ответил Лионель, и Дункан ощутил в его дыхании запахи пряного вина. — Что такое? Что у тебя с лицом?       Дункан покачал головой. Жар опалил его нутро.       — Я просто вспомнил кое-что, — признался он. — Сон.       Лионель отпустил его, наконец, и поглядел на него, прищурившись.       — Сон? Что за сон?       — Мне… снился ты однажды.       — Сны — это отражение яви, — сказал Лионель и улыбнулся, довольный своим изречением. — Прошлого, будущего ли… Не так важно. Что ты так смотришь? Не могу поверить — ты трезвый, что ли? А ведь я не могу позволить, чтобы какой-то ебаный межевой рыцарь говорил, что с именин лорда Баратеона ушёл трезвым.       — И то верно, — согласился Дункан с облегчением. Сквернословящий и весёлый — вот каким нужен был ему Лионель. — Сегодня ты говоришь о снах и старых легендах почти так же много, как Таргариены…       Лионель поморщился и взглянул на него с предупреждением в глазах. Впрочем, набежавшая на его лицо туча быстро рассеялась, стоило Дункану улыбнуться ему в ответ.       — Кто знает… В наши дни куда ни плюнь — попадёшь в Таргариена. Ты и сам знаешь. Лучше расскажи мне о ваших приключениях. Что же с вами было?       И Дункан рассказал, как мог, хотя язык предательски заплетался: начиная с Дорна и заканчивая Клетчатым львом и Красной вдовой, даже про то, как сражался в ручье и как после…       — Так вот откуда у тебя этот шрам, — перебил Лионель. Он протянул руку и коснулся шрама на его щеке — очень мягко, едва-едва, а потом его взгляд опустился к броши в виде паука, держащего его плащ. — И эта вдова… Она, должно быть, неспроста называется Красной, раз ради неё с такой лёгкостью проливают кровь.       — Она не хотела моей крови, — поправил его Дункан, — это было моё решение.       — Да ну? Благороден, как и всегда. Что ещё она тебе подарила?       Дункан потёр заросший щетиной подбородок. Отчего-то ему не хотелось говорить про поцелуй Лионелю. Ему вообще не хотелось об этом говорить, но Лионель явно ждал ответа и хмурился пуще обычного.       — Она была слишком маленькой, слишком умной и слишком опасной для меня. Девушка знатных кровей, а я межевой рыцарь… Нет других даров, которые я мог бы принять от неё и остаться при этом человеком чести.       Лионель, как раз делающий глоток из своего кубка, яростно и несогласно затряс головой, отчего чуть не расплескал всё вино. Потом сказал:       — Честь… Честь не согреет тебя ночью, мой друг. Да и разве может любовь обесчестить?       Дункан пожал плечами.       — Да. Нет. Неважно это. Да и зачем кому-то, как ей, такой, как я? У меня ни земель, ни богатства, только Гром да меч со щитом. Да и довольно об этом.       — Ты удивляешь меня, Дункан. Всегда удивлял, — сказав это, Лионель откинулся на спинку стула. Не понять ему этого, подумал Дункан. За его плечами наследие его рода и вся мощь Штормового Предела. Лионель, тем временем, продолжил: — Помнится, когда ты зашёл в мой шатёр, я не сразу решил, чего мне хотелось больше — затеять драку или потанцевать с тобой. Вот и сейчас не знаю, что с тобой сделать, треснуть тебя посильнее или же…       — Тогда ты почти умудрился сделать и то, и другое… Забыл?       — Я ничего не забываю, — сказал Лионель. — А вот ты, похоже…       — Что? — рассмеялся Дункан и слегка напрягся. — О чём ты?       Но Лионель только хлопнул его по спине и сверкнул глазами:       — Самое время нам подняться наверх.       — Наверх?       — О да. Мне здесь тошно. Тесно. Хочу на воздух. Дышать.       Дункан окинул взглядом высокие, просторные своды, но промолчал.       — Ты имеешь в виду… на самый верх?       — На самый что ни на есть, мать его, верх. На башню.       Тут-то Дункану и стало дурно.